A Playground Love

by- Lady Mo

- Ой, да вы только посмотрите на это! Эй, недомерок, ты чё это на себя напялил-то? Ха-ха-ха! Поди-ка лучше книжки свои разбирать! А то,….
- А то Ваше Толстозадое Величество ничего умного больше не придумает и пофигачит дрочить где-нибудь в туалете?!
- Какого хрена?! Ты у меня поговори!..
- ..и Его Гребаная Свита Приближенных поможет ему…..
- Бля, да ты у меня….
- Эй, что происходит?
Местная гроза всех убогих, слабых и неопределившихся – понтующийся нахал Дон – раздраженно зыркнул на подошедшего парня лет 23-х («препод, кажется»).
- Считай, тебе повезло, - выдавил он сквозь злобу в адрес Молко - и, толкнув его плечом, зашагал прочь. За ним протиснулись трое его вечных сопровождающих. Каждый не преминул бросить Брайану угрожающий жест, скорчив до смешного «страшную» рожу. Но и книги из его рук они все-таки выбили. Брайан хихикнул, собирая литературу с пола. Его вновь позабавили эти придурки, столь самозабвенно в который раз пытавшиеся найти повод отлупить Брая. И им это почти удалось. Книги только терять не хотелось – интересные все-таки.. Вот только кто этот парень? Он его раньше не видел. Хотя, какое Браю было дело до очередного… Студента? Хотя, судя по его внешнему виду, на учащегося он явно не тянул. И все же интересно, как хоть его зовут…
- Я Рэй. Привет. Проблемы?
- А-э-э-а… да нет…в общем-то...я Брайан, - черт, Брай растерялся: чего вдруг этому Рэю приспичило поинтересоваться его делами. Обычно, никому до этого дела нет….- Пасибо, конечно…
Парень тоже поднял одну книгу, как раз упавшую на его ногу, и теперь протягивал её Браю:
- Да пустяки. Что-то эти мордовороты не внушили мне доверия….
- Эт точно, редкостные кретины они…
- Интересуешься театром? – заметил Рэй, когда Брай бережно сложил издания и прижал их к груди.
- Да, а что? - Брайан уставился на Рэя в попытке определить степень отношения его к театру. Странно…
- Знакомая мне тема. Я в Голдсмите учился, как раз на театральном.
- Да ну? – у Брая отъехала челюсть. Он вдруг забыл, что умеет разговаривать.
- Ну да, - рассмеялся Рэй – так что, может, сойдемся на этом? Кстати, вот тебе адрес – мы только что открыли студию. Забегай, если что! Будет, о чем поговорить, – и, подмигнув, с улыбкой заспешил куда-то вниз по лестнице. Брайан уставился в недоумении на листок, попутно соображая, что такой человек может делать в этом ужасном колледже, в этом ужасном городе, да ещё и улыбаться окружающим? Может, он гонит? Посмотрим, посмотрим.
Э
то утро было как всегда – ещё одним душным, глупым, ненужным утром больше. Похоже, у него затянулась депрессия… Да и голова опять раскалывалась… -
Фак, когда это кончится….
Под боком завозился кто-то.
- Хэй, привет, сладкий…- к нему прильнуло маленькое тело Нэнси. Она положила голову ему на грудь, рукой обвила его за талию. Её голос был ещё хриплым ото сна. И она всё еще не открывала глаза, улыбаясь и купаясь в неге. Бри даже позавидовал. «Сладкий… знала бы ты, какой я сладкий – отравилась бы… если уже не..»

А день продолжал упорно просачиваться сквозь незнакомые шторы чужой квартиры.

С такими же радостными мыслями встретил это осеннее утро и другой наш герой. Рэй вот уже минут пять, как размешивал несуществующий сахар в своем кофе, уставившись на облупившуюся с подоконника краску. Мерный звон ложки о края чашки. Не закрытое окно. «Как же здесь все-таки душно…хоть и утро…хоть и осень….. почему я все ещё здесь?..» Мысли расползались как тараканы по разным щелкам где-то глубоко в подсознании. Собрав верхнюю часть тела со стола, на котором он полулежал, подпирая левой рукой тяжелую голову, Рэй поднялся с табуретки, взял чашку и вылил кофе в раковину. «Бесполезно». Он оделся, повесил на руку пальто, закрыл глаза темными очками, повесил на плечо сумку и запер за собой входную дверь.

Сидя на каменной плите лестницы, сегодня, как, впрочем, и всегда, Рэй был единственным посетителем этой заброшенной летней эстрады. В руках у него был блокнот. Пожалуй, он был единственный, чему молодой человек мог доверить свои истинные мысли. Теперь он закладывал каждую страницу желто-красно-осенними листьями, которые прилетали поприветствовать своего странного гостя. Они послушно ложились на рифмованные строки, покрывая беспорядочную вязь воображения, чернил и вычеркнутых слов… Рэй нашел это место совсем недавно, в очередной раз бродя по окрестностям. Теперь оно стало пристанищем его плохого настроения. Рэй любил приходить сюда, когда не знал, какой шаг ему сделать следующим. Когда люди казались ему большими шипящими крысами, спрятавшими за бусинами глаз жадность и невежество. Когда ему не хотелось, чтобы читали его стихи, заглядывая ему через плечо. Довольно часто. Но сейчас он запрокинул голову, чтобы достать взглядом до верхушек деревьев. Он пытался прочесть в паутине черных ветвей ответ на то, что же не давало ему покоя, что бродило по нему, не опознавая себя. Не то, чтобы он измучился. В какой-то степени, это был приятный холодок. Сегодня он начал пьесу.

Пробродив полдня ещё где-то, под вечер Рэй пришел к зданию местного театра. Настроение у него было куда лучше, чем с утра. Не так давно он с несколькими энтузиастами организовал свою театральную студию. Теперь почти каждый вечер к ним приходили молодые девушки и юноши, которые хотели видеть себя на сцене. Кто-то был безнадежно пуст, кто-то искал уверенности в себе, а кто-то заставлял к себе присматриваться. Сегодня на ступеньках стояла небольшая пестрая группка веселых тинэйджеров. Многих Рэй уже видел, некоторых помнил. В любом случае, увидев его, парни и девушки приветливо замахали руками, а потом вслед за ним всей гурьбой завалились в здание. Какая-то… Нэнси («он правильно помнил?») поднималась рядом с ним по лестнице, чего-то задорно щебетала и строила глазки. Рэй улыбался ей в ответ, что-то отвечал, попутно размышляя, чего же нового преподнесет он им всем сегодня и стоит ли ждать чего-то особенного от сегодняшнего вечера.

И Рэя ждал настоящий сюрприз. Когда все ребята расселись кому, где и как удобней на стульях, а то и вовсе на полу, Рэй заметил паренька, сидевшего на краю сцены. Вот его-то он больше всех хотел сегодня увидеть. Он был настолько беззащитно тонок, но эта худоба, даже хрупкость, невероятно ему шла и придавала его внешности особую притягательность. Наконец–то он вспомнил о приглашении.

«Хэ, его зовут Брайан.… Какой-то он странный».
Да, ничего особенного, педик какой-то.
Он лузер, вы только посмотрите на него!
Да что с него взять? Он никчемный.

Вероятно, только в студии Брайану было наплевать, что о нем могли говорить. В повседневной жизни он большей частью не реагировал на тех, кто имел к нему какие-то претензии. Если обидчика не устраивал игнор Брайана, тогда он натыкался на достаточно резкие выпады со стороны «жертвы». Остренький язычок Молко никогда не служил ему верой и правдой и лишь в редких случаях не доводил его до реальной возможности быть очень сильно избитым. Периодически Брайана спасало чудо.
Но может быть, Молко впервые в жизни отчаянно повезло. Он находился среди тех людей, которым, в худшем и редком случае, до него было параллельно.

А из обычного театра Рэя выгнали, вообще-то… «Творческие разногласия». Его главный режиссер был непростительно груб и непристоен по отношению к нему, что не задержало Рэя долго в труппе. Про него расползлись скверные слухи, было неприятно работать, да и начальство было бездарное. Так что, несмотря на пару своих товарищей по колледжу, Рэй без сожалений поспешил вычеркнуть себя из списка актеров в труппе. И присоединится к своему давнему другу, как раз приглашавшего его в новую студию.

- Ты опять явишься под утро…
- Ага, «и пьяная». Мам, я сегодня с Брайаном.
- А, теперь понятно, почему я так часто вижу его мать в церкви.
- Да его мать – религиозный фанатик.
- Значит, у неё есть на то причины. И не смей так говорить о Миссис Молко!
- Куда уж мне! Ладно, мне пора. Пока!
- Нэнси? НЭНСИ!!

***

В театре Рэй и Брайан практически сразу нашли общий язык. Рэя слегка удивило такое неожиданно быстрое близкое знакомство. Поначалу. Он как-то не мог понять, отчего Брайан так накинулся на него. Быть может, он истосковался по тому, с кем мог по-настоящему поделиться сокровенным. Не ожидая насмешки или издевки. Может, Рэй был первым, кто воспринимал Брайана таким, какой он есть. И воспринимал всерьез. Усвоив это, Рэй был слегка ошарашен, насколько люди в этом тухлом городе жестоки. А Брайан был совсем не скучным, не занудливым субъектом. Можно было легко провести с ним весь день и не заметить, что время пролетело. Как же все-таки важно, чтобы тебе встретился правильный человек. Именно тот, что надо. Со временем Рэй, к своему удивлению, обнаружил, что не может не следить за ним. Рэю обязательно надо было знать, что он думает, где он был, что он делал, с кем встречался. Каждая мелочь в Брайане притягивала. И временами ощущалась физическая потребность того, чтобы Брайан был рядом. Все это наводило Рэя на мысль, что он как последний подросток влюбляется в Молко, что не могло не обескураживать молодого человека.

Он сидел напротив меня и вдумчиво, но живо и охотно рассказывал свои наблюдения за то время, что мы с ним не виделись. Так странно, ведь я действительно думал о том времени, что мы не провели вместе, даже подсчитал примерное его количество. Вероятно, его это не могло заботить, судя по тому, сколько внимания он уделял своей жизни, о которой он сейчас вещал. Я послушно кивал головой в такт его речи, улыбался, посмеивался, комментировал, словом, должным образом выказывал полное внимание и заинтересованность. Да и кто мог сказать, что мне это было не интересно?! Его жизнь, все, что и кто его окружали, были, безусловно, значимы для меня. Потому что он, будучи центром своей персональной биографии, как-то неумолимо стал занимать одно из ведущих направлений в моей собственной. Что и говорить, я слишком часто думал о нем. Не как о друге или единомышленнике, или же, несомненно, достойном собеседнике и влекущей к себе личности. Не только. Все чаще, когда мой взгляд останавливался на его живом лице, его вздернутых бровях, полуприкрывающихся глазах, дерзкой, с едва уловимым налетом сарказма, улыбке, выразительных руках и нежной шее, я не мог думать о том, что и как он мне говорил в тот момент. Мое сознание молча подводило его ко мне, присаживало верхом на мои колени, и дальше отдавало его во власть моих самых не артикулируемых желаний. Я хотел чувствовать его всего, чтобы он жарко вжимался в моё тело, чтобы я владел им, не осознавая, насколько полностью он завладевал мной.
-Рэ–эй?.. Ты здесь? Слышал, что я сказал?
-А… да, конечно, Брайан. Здесь душно, пойдем. Прогуляемся?
-Об этом я и говорил.

Они возвращались далеко за полночь. Рэй вызвался проводить Брайана. Хотя, на самом деле, никто торжественно не заявлял, подставляя локоть, де, «позволь тебя проводить». Они просто вышли из здания студии, попрощались ещё с некоторыми тоже засидевшимися ребятами и разошлись с ними в разные стороны. Кто-то ехал к себе в общежитие, кто-то шел домой к родителям, кто-то, ну, не очень спешил к своим подружкам или парням. А они пошли парком. Была тихая прохладная ночь, прекрасная тем, что почти не гасила небо в черное, а лишь накидывала на него синее покрывало. Воздух холодил, но заставлял чувствовать себя выше, вытягивая спину. Если бы кто-то заговорил о безмятежности, то он бы ошибся. Нет, сейчас восприятие обострялось. Казалось, у тебя есть совсем мало времени сделать нечто необычное, срочное и очень важное. Это легкое чувство тревоги, сладкое нетерпение, которое, откровенно говоря, не тяготило. Тем более, что рядом идет тот, кому непременно хочется рассказать об этом, поделиться. И хотя эти переживания мялись в душе обоих молодых людей, сейчас тихо вышедших в какой-то тусклый спальный район, никто не мог начать разговор на эту тему,… потому что нарушился бы тот тон их разговора, который размеренно устанавливался всю дорогу. Рей спокойно говорил о том, что бы он хотел передать своим ученикам, нет, сотоварищам в их маленьком театральном мире. Можно было подумать, что он мечтал, но его интонации ничуть не значили хотя бы слабую невозможность будущего. Брайан слушал ровный тембр голоса, так хорошо изученного голоса, в слабой тишине улицы, ловил идеи, отвечал, но все же наслаждался звуками, напомнившими ему о какой-то важной гармонии. Уравновешенности, которую дает тебе другой человек, находясь рядом. Не просто физически располагается в пределах твоей досягаемости, а когда его сердце бьется рядом с твоим. Такого Брайан давно ни от кого не чувствовал. Так ли это? Брайан мельком взглянул на Рэя. И уставился себе под ноги. Поежился. Не специально, а потому что какая-то грустная дрожь пробежала по его телу. «Тебе холодно?» - мягко, как-то особенно мягко спросил Рэй. Брайан остановился. Он не ожидал, что Рэй вот так запросто снимет свою куртку и, заводя руку, в которой была куртка, за его спину и перехватывая там второй, аккуратно накинет на приподнявшиеся плечики Брайана. Теперь руки Рэя мягко держали Брайана по сторонам за предплечье. Брайан лишь растерянно смотрел в глаза Рэя, не говоря ни слова. Отвечая спокойным, лишь спокойным, но не безучастным, не равнодушным, взглядом, Рэй всматривался в эти широко распахнутые блестящие глаза и ощутил немедленное желание обнять Брайана, притянуть его маленькое тело к себе, осторожно опустить его голову себе на плечо и укрыть его всей той теплотой, разливавшейся сейчас у него в груди. Рука Рэя легко коснулась щеки Брайана, прошлась по его мягким волосам, останавливаясь на изгибе шеи. Да, все, что пронеслось в его сознании, так и прошло «закадровым текстом», предоставляя возможность реализации последующих сцен. Но он просто потянулся лицом к лицу Брайана, заставляя юношу прикрыть глаза от ожидания, давая возможность сконцентрироваться на своих ощущениях. Рэй слегка потерся скулой о нежную кожу виска Брайана, и прижал к себе его тонкую фигурку, замершую в нерешительности. Руки Брайана обвились вокруг Рэя, и он начинал чувствовать себя свободнее, увереннее. Он зарылся лицом в складки одежды на груди Рэя и почувствовал, как его руки аккуратно успокаивающе поглаживали его спину. Не то, чтобы Брайан был нерешительным, просто ему в голову не приходило, что сейчас может быть как-то по-другому. Тихий звук шороха одежды, тесное тепло, закрытые усталые глаза, стук чужого сердца. Чужого? Стук его сердца. Волна, зародившаяся в груди Рэя, теперь распространялась ниже, вполне определенно перерастая в нечто более физическое, даже физиологическое. Не желая обращать Брайана к тому, к чему он мог быть не готов, Рэй легко, но с неохотой отстранился, уверенно взял Брайана за руку. Обменявшись улыбками, они так и пошли дальше. Брайан с легкостью и каким-то наслаждением чувствовал себя ведомым. Лишь на пороге своего дома Брайан выскользнул из уверенного пожатия, разворачиваясь лицом к Рэю. «Договориться о встрече, попрощаться, разойтись» - в этот сценарий не внесен один эпизод. Двусмысленный и быстрый. Рэй наклоняется к Брайану и оставляет на его лице ненавязчивый, но слегка замедленный поцелуй. Он мог бы быть ненавязчивым, если бы не был так зависим от своего расположения. Чуть выше левого уголка губ. Быстрые ключи, не поворачиваясь. Улыбка, исчезающая за закрываемой дверью. Вас туда не звали. Растерянный, Брайан бросается к окну. Стукнулся лбом о стекло – не рассчитал. Поискав глазами удаляющуюся осанку Рэя, Брайан обнаруживает только пустой нежилой вид. Он распахивает рамы, садится на подоконник спиной к улице, закуривает Мальборо.

Как всегда бывает странно в таких ситуациях. День прошел. Занавес опустился. Все сыграли свои роли. Режиссер доволен, актеры польщены, зрители рукоплещут. Сценарий хорош. Слишком хорош, чтобы поверить в его реальность. Только в конце этого написанного дня стоит «конец». А за окном снова встает солнце. Актеры до сих пор нежатся в лучах вчерашнего успеха. Но так ли они хороши, что сумели сыграть лишь раз? Но на сегодня ничего не осталось. Постановка жизни – величайшее искусство импровизации. Так странно, что даже не хочется просыпаться, находить себя в новом, уже изменившемся мире. Как привязать старые декорации к новой пьесе? Неужели в прежних костюмах и масках можно выйти к зрителям? Это лишь будет хламом, ненужным барахлом влачится за тобой и тормозить тебя. Но на то ты и человек, настолько универсальное существо, что вполне способно адаптироваться в новых ситуациях и быть себе и сценаристом, и уборщицей. И для этого надо думать.

Но как Брайан ни старался вообразить и представить, что же будет дальше и прикинуть план действий, в его голове ничего не складывалось. Он чувствовал себя зависимым не от себя самого, а от реакции другого человека. Потому он решил подождать.

А дни катились, налетая друг на друга. По утрам был туман, липко заползавший за воротник. Люди, как рыбы с выпученными бессмысленными глазами, проплывали мимо, впустую шлепая губами. Потом был день, школа, театр, вечер. Следующий день. И так далее. Ускользало. Невидимо ускользало нечто, что можно было бы назвать «творческой дрожью», делавшей жизнь отличной от жизней сотен людей вокруг. Брайан не мог понять, что происходит, ведь он все так же, как и пару месяцев назад, когда появилась студия, продолжал участвовать почти во всем, что там происходило. Но что-то сейчас менялось, перекашивало его ощущения, не давало того чувства насыщения, когда все только начиналось…. Да и Рэя не было вот уже вторую неделю.

Если очень хотелось, можно было рисовать себе пафосные сцены возвращения «блудного Рэя» или (можно было) просто тупо читать мантру «где-его-черти-носят». Но вовсе необязательно, думал Брайан, изматывать себя ожиданием. Зачем позволять себе так нервничать из-за того только, что кто-то куда-то уехал и, черт побери, не являл свою персону людскому и, в особенности, Брайановскому, взору?! Так мог бы думать Молко, если бы мог. Не слишком ли Брайан себя изводил? В этом Молко себе отчета не отдавал. Он злился? Очень. Он скучал? Безумно. Ждал? Постоянно.

Между прочим, его все ждали с нетерпением. Он обещал привезти своего приятеля – известного в определенных кругах режиссера, чтобы тот посмотрел на ребят.

Не то, чтобы Брайан не прокручивал у себя в голове разнообразные сцены их долгожданной встречи, но вряд ли он думал, что все произойдет именно так. Открылась дверь в гримерную. На стол поставлен странного вида чемодан. «Вот он, я, любите меня!». Но неужели Молко выдаст себя? Нет, он слишком высокого о себе мнения, чтоб сорваться на истеричные вопли а-ля «брошенная голодная кошка». Но чего было не отнять, так это того, что он был рад. И Рэй тоже.

По всей видимости, и судя по содержанию того чемодана, Рэю захотелось показать Бри возможности театрального грима. Всеобщее убеждение, что глаза, подведенные черным, кажутся выразительнее и придают оттенок трагичности образу… или ему самому? Рэй увлекся, полностью подчинив себе Брайана. «Сиди смирно, ты же не хочешь, чтоб я тебе глаз выколол? Да, вот так, закати глазки.. Маа-ла-дец… Теперь закрой глаза… Ммм-гмм.. Посмотри на меня». Тот сидел сначала подхихикивая над тем, что происходило, потом - концентрируясь на своих ощущениях, подчиняясь четким указаниям, слегка улыбаясь.. Но, что-то екнуло в районе солнечного сплетения, когда он увидел сосредоточенное выражение лица Рэя, на котором все же нельзя было не прочесть восхищение и любование. Рэй держал лицо Брайана в своих ладонях, приподнимая его вверх. И внимательно следил, как осторожно открылись глаза, порхнули несколько раз ресницы, как сфокусировался зрачок… и замер… А у этого мальчика невероятные глаза… Настолько бесценно каждое их движение, что он
даже не догадывается, что может творить ими с попавшими в этот пепельно-зеленый очерченный круг… И оправить их ярко-черным ободом было все равно что начать огранку редкого камня. Только начать, потому что более изысканный, продуманный и, что греха таить, более аккуратный макияж заставил бы эти глаза сиять.. по-новому… ему показалось, или действительно что-то волнующее играло на его гранях? Но что именно – Рэй так и не разобрал.. так же, как и не заметил, как потерял своё дыхание, не находя его, впрочем, и у своего ученика… ученика? Ах, да.. они же в студии.. Боже, сколько это длилось? А Брайан сидел, притихши, полностью отдавая себя в визуальный контакт. Хотя ему и казалось, что Рэй просто-таки колдует над его глазами, растягивая веко, касаясь его карандашом уверенными движениями. Сидя с закрытыми глазами, Брайан ерзал на месте от нетерпения увидеть результат.. но смог увидеть свое отражение только в тех практически черных глазах.. в них столько искр, столько отражений, что казалось, будто он падает в этой бездне, сопровождаемый осколками тысяч зеркал.. Но что же? Рэй медленно сморгнул, поворачиваясь лицом к зеркалу, заставляя Брайана сделать то же самое. Увидев свое отражение, Брай взбудоражено уставился в зеркало, перебегая взглядом со своего лица на отражение Рэя, теперь широко и почти победоносно улыбавшегося.
– Что думаешь?
– Да с ума сойти можно! Никогда бы не подумал, что могу выглядеть так…
– Тебе очень идет.
Пауза. Оба повернулись друг к другу.
– Спасибо, Рэй.
Пауза.
– Думаю, тебе пойдет ещё кое-что… да где же он.… А! Так. Приоткрой рот…, - снова сосредоточился и прищурился Рэй, запрокидывая голову Брайана, легко направив её за подбородок указательным пальцем. Брай послушно замер, расплываясь в ухмылке «Все, что скажете, Маэстро!». Вытянув кисточку, Рэй опустил её на нижнюю, слегка вздрогнувшую губу Брайана. Оставляя ровные штрихи, равномерно распределяя полупрозрачный, чуть фиолетовый оттенок, Рэй не мог оторваться от этих губ. Он снова продемонстрировал Брайана самого себе в зеркало, крутанув стул. И уже разворачивая его к себе, в полголоса заявил:
– Чтобы убрать излишки, и чтобы помада смотрелась более естественно, губы необходимо промакнуть…, - и ...поцеловал Брайана.

Очень редко бывает, что может возникнуть ощущение, что ты целуешь уже давно знакомого человека, хотя целуешь его впервые. Тем самым в голове провоцируешь пошлую фразу "созданы друг для друга". Только первые мгновения - легкий шок ощущений. Дальше ты уже не способен вести счет времени. Ты нашел его. И ваши губы и языки впервые за несколько недель делают за вас больше, чем вы могли бы сказать теми же самыми губами и языками.

А может, он просто умел целоваться.

После встречи Рэй не нашел и напоминания о Брайане в пределах студии. Ты одновременно и ругал себя за свою несдержанность, и с удовольствием отмечал, что …

- Ты, любезный, ни хрена не видишь вокруг себя. Этот мальчик с тебя глаз не сводил, - сказал тебе твой друг-режиссер, - Это-то и мешало ему сконцентрироваться, как следует. Хотя он неплох, очень, черт возьми, неплох.

«А ты, Брайан, оказывается, ещё бесстыднее, чем я ожидал. Вот уж действительно, «в тихом омуте…»

Это даже можно было назвать смущением. Ты знал, что у него дома никого, кроме него самого. Ты потеплей запахнулся в плащ и уверенно отправился по знакомому адресу. Аккуратный дом, чистая веранда, солидная дверь.

Но ты ошибся. Миссис Молко крайне удивилась, обнаружив на пороге своего дома такого странноватого субъекта, как ты. Она сказала, что Брайана нет, что тот у друзей. «Угу, много у него друзей, – подумалось тебе. – Скорее всего, шляется где-нибудь, курит, бездельничает и простужается».

Зажав подмышкой новокупленную бутылку красного, Рэй мокрыми пальцами пытался вытащить ключи из кармана. Он никогда не имел привычки пользоваться зонтом. В последний момент, все-таки поймав почти выпавшую бутылку, Рэй так же умудрился выловить ключи. Что-то мешало, что-то теребило его, отчего он так долго возился с замком, обнаружив, наконец, свою дверь не запертой. Это заставило в сотый раз хлопнуть себя по лбу за свою невнимательность и «легкую» рассеянность, однако что-то настораживало. Момент как можно тише открываемой двери.
- Ой, Рэй, прости, дверь была не заперта…
- Уфф…
- Надеюсь, я тебя не очень напугал?
- Да нет, скорее, крайне удивил. Здравствуй, Брайан.
- Привет.
При этом Брайан поднялся с диванчика и сделал несколько медленный шагов навстречу того, кого он ждал последние минут 20. Но его легкая улыбка не могла скрыть волнения и смягчить этот ищущий взгляд. Ищущий признака победы или поражения. Но боящийся последнего. Все-таки заявиться без приглашения, без предупреждения, да ещё и ждать хозяина в его собственном доме, было, мягко говоря, испытанием собственной судьбы. А кто говорит, что Брайан сейчас её не испытывал?
- Я думаю, ты уже освоился, так что, будь добр, найди что-нибудь, из чего можно выпить вот это.
На этом Рэй поставил красное вино на стол и на пути в душ отметил:
- Я на пару минут, а то я совсем промок и замерз.
- Без проблем.
Есть!
Несмотря на внешнюю холодность, Рэй был более чем взволнован. Но ещё не время было демонстрировать свои эмоции. Поэтому он достаточно быстро справился с объявленной ранее задачей и теперь возвращался в то, что у обычных людей называлось гостиной. В случае Рэя это было нечто среднее между общей комнатой, кухней и прихожей.
На диване, где Рэй ожидал увидеть Брайана, а вместе с ним и вино, никого и ничего не было, зато юноша обнаружился у плиты, пытаясь в какой-то посудине что-то сделать.
- Что ты делаешь?
- Оу! А, если ты не против, я хотел бы сделать глинтвейн.
- Ты умеешь его варить?!
- А по мне не скажешь, верно? Меня научила девушка моего брата. Она говорила, что приготовленный самостоятельно – лучше…
- ….
- Ну, ладно, я первый раз это делаю, надеюсь, получится. Ты же сказал, что ты промок, замерз, простудился, подхватил насморк, кашель, температуру, что ещё?... Что ещё сюда кладется?!...
Все это время Брайан сосредоточенно помешивал в турке, не поднимая головы.
- Судя по запаху, ты забыл корицу.
Брайан резко обернулся на пол-оборота. Рэй стоял к нему почти вплотную, держа, как приманку, 2 палочки корицы. Брайан, виновато улыбнувшись, молча взял пряность, но не спешил отворачиваться.
- Думаю, теперь будет гораздо лучше.

***

- Тебе здесь нравится?!
- Здесь, по крайней мере, можно жить. Ты знаешь, я, на самом деле, в этом вопросе неприхотлив.
Ты с удовольствием отмечал, как пьянеет Брайан, и как расслабляешься сам. Немного клонило в сон, но тебе это больше напоминало иллюстрацию к словам «состояние расширенного сознания». Действительно, оно было гораздо больше и тяжелее твоих физических способностей, что позволяло сбросить с себя ответственность за слова и поступки. Но как бы ни выходило из берегов твое собственное «Я» оно не могло потеснить в твоем сознании Брайана.
Ты никогда не любил брудершафты. При таком-то мерзком названии. Но как-то так скрестились ваши руки, потянувшиеся за кружками…. момент.
Тишины.
Ты молча делаешь свой глоток, Брайан почти судорожно – ты это замечаешь – проглатывает свое вино. Невозможно оторвать взгляд от этих блестящих, почти черных от расширившихся зрачков глаз…. невозможно оторваться от его изящных влажных губ, которые так жарко и нетерпеливо отвечают на твой поцелуй. Вероятно, ты можешь показаться грубым, слишком жестким, властным. Но, черт побери, ты ни за что не отпустишь сейчас своего Брайана.
Ты не можешь полостью контролировать себя, тогда как твои руки быстро расправляются с его футболкой. Твои пальцы не могут насытиться каждым ощущением, которое могут обнаружить: отращенные юношеские волосы, напряженные шея, плечи, это хрупкое на вид, но такое жаркое и сильное на ощущениях, тело…нежная кожа сосков,… языки, руки, остатки одежды… его ресницы, его глаза. Напуган? Наверное, но ты стараешься сдерживать себя…. Но его вздохи и стоны, которые ты все же слышишь сквозь безумный стук своего сердца, они… в какой-то момент Брайан слишком тих. Терпит. Черт, но он твой. Здесь, сейчас, только твой. Ты что-то ему шепчешь. Он расслабляется, отрывисто. Ты повторяешь. Кричишь. Его имя.

- Это твой первый раз?
- Нет, конечно.
- С мужчиной.
- …Кхмм… нет.
- Тебе стыдно об этом говорить?
- Я бесстыдный, иначе бы я к тебе не пришел. Мой стыд давно уже никому не нужен.
- Это было давно…
- И неправда. Оставь это. Где у тебя душ?
- Налево от спальни. Брайан?..
- Обойдусь, спасибо.

Он ненавидел себя? Слишком быстро он впадает в раздражение.
Ты поднялся, чтоб отнести ему полотенце, о котором он в спешке забыл. Ты зашел в ванную. И увидел, как Брайан сидит на полу в душевой, а грохот воды заглушает то, что он не хотел показывать.
- Брайан…
- ОСТАВЬ МЕНЯ!! УЙДИ!! ОТСТАНЬ!
Ты схватил его, преодолевая сопротивление его рук, собрал в охапку и сжал в своих руках – пусть повырывается, пусть покричит. Пусть пройдет его истерика. С тобой тоже такое было. Только с тобой никто не остался, никто не проявил заботу, просто игнорировал. Спустя пару минут Брайан уже беспомощно хныкал на твоем плече. Тебе лишь оставалось почти беззвучно повторять «тише, тише», в то время как ты почти вернулся в тот день, когда сам был брошен. Ты ненавидел его, того, кто лишь бросил тебе: «Одевайся». А самому сейчас было больно оттого, как этот мальчик рыдал из-за твоей грубости. Твой призрак. И твой Брайан.
- Прости меня, Рэй, прости…
Господи, он ещё и прощенья просит! Но ты смог сказать лишь:
- Ничего, бывает. Я с тобой.
Ты вытер его полотенцем и уложил в кровать. Не проговорив больше ни слова, Молко уснул. Один. Да, ты заставил себя не остаться с ним в одной комнате, потому что ты вряд ли смог бы себя сдержать.

Но появился Молко дома только на третий день. Никакое вранье его спасти не могло, так что его посадили дома.

Ты чувствовал уже болезненную привязанность к нему. Ты не знал, что придумать, чтобы каким-то образом устроить вашу встречу. К тому же, это время каким-то мистическим образом совпало с каникулами в колледже. Ты несколько раз звонил в дом Молко, но тебе почти бездушно говорили, что Брайана нет, что он занят, что он не может подойти. Ты вежливо просил передать Брайану о своем звонке, на что получал вежливую ложь о том, что он перезвонит. Как-то тебе удалось разговорить Нэнси на этот счет, только она как-то странно заметила, что Брайан давно с ней не общался. И отчего-то выразительно смотрела на тебя.

Спустя неделю ты нашел Брайана собственной персоной на пороге своей квартиры. Нервные пальцы перестали теребить сигарету, а улыбка была просто ослепляющей. Не прошло и секунды, как он оказался в твоих руках, как вы, задыхаясь и торопясь, бросились целовать друг друга. Уже в спальне, на сбитых простынях он рассказывал тебе, что его родители свалили в Америку, в гости к его старшему брату и оставили его одного дома.
- Они решили вот так запросто сменить гнев на милость?
- Нет, мне послезавтра в колледж. А они вернутся не раньше, чем через неделю.

Была неделя. И было их только двое. Потом были ещё дни, недели, месяцы. Казалось, мир имел смысловую завершенность только в тот момент, когда они были рядом. В эти минуты жизнь разгонялась и стремилась именно туда, куда и должна была, по внутреннему ощущению обоих любовников. У них оно было одно на двоих. Рэй начинал бояться кого–либо впустить в их персональную вселенную и делал все, чтобы этого не допустить. Брайан же не думал ни о ком, кроме своего возлюбленного. Круг замыкался, подстраховываемый стараниями молодого режиссера. Несмотря на всю бескомпромиссность делимого молодыми людьми чувства и отношений, в этом было что–то бесконечно непрочное. Слишком хрупкое равновесие.

Но ни один из них не заметил появившийся уклон, под который все и поползло. Лопнул тот пузырь радужной слепоты. Они стали ссориться, сильно, больно. Но очень скоро все лечилось одним. Секс никогда не был их проблемой. Но в какой–то момент Брайан вдруг захотел избавиться от этого навязчивого, болезненно вписавшегося в его разум Рэя. Это стало напрягать. Это стало давить. Это было слишком. Может быть, он гипнотизировал Брайана каждую ночь? Он вводил Брайана в транс, и заставлял сердце Брайана биться только по своей воле? Он впрыскивал в кровь Молко привязанность, зависимость от своих ласк, от своих слов, от самого себя? И это было мучительной пыткой каждый раз, если не возобновлять вакцину. Может, дело в том, что Рэй обладал каким-то секретным способом, который позволял ему держать Молко на поводке? Может, другой человек мог вылечить Брайана? Ему нужен был антидот. Потому что одиночество было не выходом. Потому что Рэй жил в голове Брайана. Потому что клин клином вышибает.

Сначала это была девочка. Прекрасная французская девочка. Он была нежна как фиалка и неприхотлива как анютины глазки. Брайан хотел выплеснуть то, что вдруг с непонятной интенсивностью обнаружилось в его сердце. В первую очередь, это была злая иррациональная невысказанная месть за то чувство подчиненности, которое подступало комом к горлу от одной мысли о Рее. Потом дикая нежность в качестве стремления вымолить, прежде всего, у самого себя прощение. Оправдаться. Но на этот раз это был мальчик. Такой же женственный, как он сам, тинэйджер и музыкант. Американец. Слава богу, что банкирская семья Молко могла позволить младшему сыну такие перемещения по миру. Брайан делал это под благовидным предлогом посещения своих родственников на каникулах. Но настало время вернуться в дорогой ненаглядный город. В колледж. К Рэю. Он набрался мужества и вступил в эту реку. И вдруг стало страшно. Он не поймет. Но откуда он вообще узнает?

Однако Брайан недооценивал чутья Рэя. Такого чутья, которое есть у любого любовника, которого оставляли на долгое время одного. Которого бросали без внимания. От которого практически сбегали, не напоминая о себе ни днем, ни ночью. В течение двух месяцев. Тем более, это не был простой пацан. Но это был влюбленный мужчина, гордый и … все ещё многое значивший для Брайана.

- Наверное, так хочется, чтобы тебя обнимали. И иногда кажется, что тебе неважно, кто это будет. Даже тот, кто тебе безразличен.
- Рэй, я…
- … Но потом понимаешь, что объятья любимого заменить нельзя. Ты все равно остаешься одиноким в тех чужих руках, это только физическое взаимодействие тел, ничего больше. Это просто теплообмен.
- Ты не понимаешь…
- Сначала ты притворялся перед собой, что ощущение спокойствия в объятьях другого человека ты обретаешь независимо от человека, который тебя обнимает, так? Но после ты осознаешь, что тебе просто безразлично в тот момент. Берешь хотя бы то физическое удовольствие, потому что не можешь получить и отдать другого. Потому что все равно хочешь тепла, и не важно, что потом будет вдвойне горше оттого, что ты не получил ровным счетом ничего, кроме самообмана.
- … Какой же ты дурак, Рэй! И …. я не люблю тебя!
- Я не верю тебе.
- Твои проблемы.
- И все равно ты врешь. Ты не умеешь врать. У тебя слишком дрожит голос, и слишком бегают глаза.
- Ах, как хорошо же ты меня знаешь?! Тогда ты должен знать, дорогой мой, что мне наплевать на все твои умности и разглагольствования!!

Молча подходишь к нему. Он следит за твоими глазами неотрывно. Встаешь вплотную. Расстегиваешь его джинсы.

Эх, Брайан, Брайан. Просто в голову не приходит ни одного более-менее пристойного объяснения, зачем же ты себя так линчуешь. Ты думал, что я не догадаюсь, чем ты все время занимался на этих «каникулах у бабушки»?! Я тоже не Дева Мария, конечно. Но зачем вся эта трагедия с вынужденной ложью, зачем притворятся, пытаясь скрыть свои искренние чувства?! Бессилен? Тогда нечего строить из себя властителя мира, который повелевает чужими судьбами, который решает, как будет лучше. Или просто первым решил сбежать с поля боя? Не выйдет, дорогой мой. Вещи не такие, какими кажутся.

И в тот же момент в тебе проявляется работа того червячка, который точил твое сердце, искажая здравый разум, оставляя следы страха и ревности… И тем не менее ты….

Встаешь перед ним на колени, чувствуя, что он явно не предполагал такого развития событий. Но все же чтобы удержаться на ногах, он хватается за подоконник. Не издавший за все это время ни единого звука, Брайан лишь отрывисто с усилием выдыхает в финале. И опускается рядом с тобой. В твоих объятьях он снова твой Брайан без притворства, без ненужных манер. Как тебе кажется.

- И, слава богу, что ты не умеешь врать.

Ты оказался бессилен против него. Даже теперь. Даже так. Даже после твоей измены, после того, как ты привык не видеть его рядом, ты не смог не отдаться ему снова. Даже после того, как тебе показалось, ты причинил ему боль. Должен был причинить, по крайней мере. Может, ты не мог себе этого простить? Потому снова оказался у его ног, в его руках. Когда ОН попросил у тебя прощения. Странно, что в этой жизни просят прощения у тех, кто должен сгорать от своей неправоты. Но это был последний раз.

***

Ты любишь лилии. Странно, что не нарциссы. Это крупные, но изящные и нежные цветки. Они хранят гордую осанку даже после того, как лепестки их измяты. Они – большие звездные чаши, нектар в которых - горькая нега. Совсем как ты. Ты не мог не вобрать её в себя.
Ты знал, что мне становится дурно от запаха лилий. И, тем не менее, ты приволок их ко мне в спальню. И с тех пор она пропиталась этим запахом. Твоим запахом. Горьким, холодным и тягучим. Он, наверное, обладает наркотическими свойствами, потому что как бы мне плохо ни было, я не мог не наслаждаться им снова. Тобой. Снова и снова.
Ты - лилейный принц, ты мальчик-лилия. Ты - моя леди цветов. И я не скажу, люблю ли я тебя. Но я не люблю лилии.

Тебя мучила совесть? «Боже, какая нелепость!», - ты думал. Ты хотел думать, что ты слишком опытен и горд, чтобы тебя задевала чья-то боль. Странно, что при таком складе характера ты вообще когда-то играл на сцене. Даже несмотря на студию, где все дела теперь в свои руки уже взяли другие люди. И тем более странно, что твоей сценой стала сейчас твоя жизнь. Ты потерялся. Потому что у тебя не было толкового режиссера, чтобы придумать тебе, как будет развиваться сюжет. Твое представление о жизни получало все более хаотичный характер. Похоже, этот мальчик вскрыл тебя. Твое сердце отказывалось оставлять тебя в покое. Оно саднило оттого, что некий талантливый юноша поступил с тобой так, как ты и не думал, что с тобой поступят. Потому что ты боялся, что тобой начнут манипулировать. Оказывается, ты всегда говоришь другим людям то, что забываешь сказать себе. Указываешь им на те их «ужасные» стороны, которые боишься узнать в себе.

Вот и сегодня ты решил все за него. Чтобы он не успел вмешаться в твой план. Чтобы не пришлось противостоять его напору, который ты обычно перенаправлял в другое русло.

- Сегодня ты остаешься у меня.
- Нет.
- Останься.
- Я тебе не принадлежу! Ты достал меня своим патронажем! Ты все за меня решаешь, ты делаешь так, что я не мог и шага без тебя ступить!
- Брайан, пожалуйста.
- Нет, я сказал.
- Ты меня обижаешь.
- Ах ты, боже мой! А ты вообще о ком-нибудь, кроме себя, думать умеешь?! Ты паршивый эгоист! Ты давишь! Ты не даешь дышать!!!
- Удивительно, что такая шлюха, как ты, может такое говорить.
Жесткая пощечина. Что ж, заслужил.
- Мало тебе.

Странно, что иногда делает с тобой алкоголь вперемежку с острым, запретным желанием, приправленным легким чувством вины. Не столько странно, сколько предсказуемо и желаемо, однако каждый раз в подобных ситуациях он действует на тебя по-разному.
Например, сейчас тебя усиленно вело на тему образа Брайана, который был сейчас здесь, рядом с тобой. Готовый ради тебя на все. Ты был в полуминуте от момента, когда ты его завалишь и оттрахаешь до потери сознания. Он тебя простит, и вы все забудете, будто ничего не было. Идиотизм на постном масле. Белая горячка, здравствуй.
Но ты помнил разводы туши вокруг его заплаканных глаз. Тех слез, которые он когда-то старался скрыть от тебя.
Так что ты допил все, что осталось в бутылке, попытался встать и рухнул, так как, во-первых, мир стал слишком калейдоскопическим и большим, чтоб удержать его на высоте твоего роста, и, во-вторых, водка все-таки действенная вещь.

В награду ты получил дикое похмелье и ещё полдня провалялся без сил. Чтобы как-то вернуть себя в реальность и отдохнуть от бесконечной череды нервотрепок, ты отправился в тот самый парк, где когда-то находил единственное спасение от «жестокости этого несправедливого циничного мира».

- Никогда бы не подумал найти тебя здесь.
- Это принципиально?
- Практически, нет.

Брайан. Скотина Молко даже не думала как-то извинится за то, что он тут обосновался в его, эксклюзивно реевом, месте. Нарушил право неприкосновенности, можно сказать.

- Что ты здесь делаешь?
- Тебя, блин, жду, представляешь?!
- Слабо.
- Тем лучше. Я уезжаю. В Лондон.
- Даже так. …. Знаешь, ты не сможешь стать актером.
- С чего бы это? (Отчего же?)
- Ты сам для себя намного важнее, чем что-либо другое. И ты не сможешь пренебречь своими чертовыми достоинством и переживаниями ради роли.
- Это мы ещё посмотрим. Вот только я никогда не буду тряпкой, стелящейся подо все, что не может побороть моя лень.
- На что ты намекаешь?
- Господи, неужели ты не видишь, насколько ты жалок?! Ты не можешь устроиться только потому, что твоя задница для тебя дороже, чем то, ради чего её стоит поднять!
- Зато твоя слишком легка на подъем. Но она будет дорогого стоить.
- Какой же ты ублюдок, Рэй. Как я только мог тебя…

Можно было говорить все. От самых унизительных оскорблений до самой желанной правды. Нужно было сказать все. Странно и паскудно, что люди зачастую выбирают момент сказать всю правду о своих истинных чувствах – будь то ненависть или любовь – именно тогда, когда понимаешь, что «после» уже не будет. Понимаешь, что ты вряд ли снова увидишь этого человека, так как после всего сказанного никто из вас не захочет видеть другого. Но главное – напоследок укусить больнее, и точнее ударить в совесть. Можно даже наврать, если получится. Но сказать обязательно все, что всегда так хотел, но боялся. Боялся самого себя, своих чувств, показать, насколько ты человечен, чтобы не ударили. Но ты не отдавал себе отчет, что не тот перед тобой человек, которого можно так безбожно топтать, от которого нужно как-то защищаться. Но позорнее всего, когда его любовь, твоя привязанность звучит как упрек. «Ты редкостная сука, но я тебя люблю. Любил». И любить буду. Но тебе меня больше не иметь. Ты никогда уже не сможешь уткнуться мне в шею и что-то пробормотать об утре, которое уже больше напоминает день. Ты никогда не придешь на день моей славы. Потому что ты слишком горд и сам слишком тщеславен. И я больше не хочу тебя видеть. Никогда. Хоть и буду кусать кулаки по ночам и иногда тихо давиться слезами. Но – никогда, потому что - все.

***

Резко отвернувшись от жизни в этом маленьком, затхло-спокойном городе, он уехал в Лондон. Он поступил в Голдсмит. Ему всегда лучше удавалось сказать, сделать, сыграть, нежели развить теорию на тему предлагаемого материала. Он терпеть не мог прописывать теоретические задания, сочинять эссе и всегда заваливал эти задания. Все это осталось из прошлой жизни, там, в Том городе.

Рэй хотел разыскать Брайана, выплеснуть на него многие тысячи невысказанных извинений, всего, что помогло бы вымолить у него прощения. Но все хорошо в свое время.

То ли из злости и нонконформизма, то ли он действительно был талантлив, но Молко блестяще закончил колледж и стал одним из лучших актеров экспериментального театра. Но кому удавалось узнавать Брайана лично достаточно близко, тот видел, как на сцене он перебарывает вместе со своими героями то, что на самом деле глубоко сидело в нем самом нерешенной проблемой. Он изгонял своих демонов. Он выбрал такую форму публичной терапии. И это то, что помогало ему существовать, хотя иногда после представления, Молко мог полностью закрыться, и до него нельзя было достучаться. Как правило, в переносном смысле.

***

Рэй оставил Брайана давно, больше двух лет назад.… И все это время он вспоминал его, видел все его жесты, поступки, чувства... Видел настолько четко, что поражался, насколько слепым он был раньше. Все так хорошо раскладывалось, поддавалось просмотру. Как кадры в киноленте. Ни одного перебоя. Как кадры в киноленте. Перекрутить, рассмотреть. Остановить, прокрутить на любимый момент. Этим и занимался Рэй практически все время, которое и не замечал, как шло. Это была его пытка. Особенно, когда все стало ясно. Но тогда же все и утихло. Все стало настолько затертым, заезженным, засаленно-замасленным изданием в мягкой обложке, что было уже противно даже выставлять его на видное место. Потом, когда прошло ещё время, когда прошли ещё люди, приятели, друзья, любовники, что-то действительно изменилось в Рэе. И тогда он нашел. Нашел тот самый давно выброшенный диафильм, ставший ломким от времени. Нашел и те страницы, что держали его историю. Он совсем забыл о ней. Рэй давно запрятал свою рукопись далеко от чужих, и особенно, от своих глаз. И они загорелись. Загорелась душа. Это был странный, страшный и страстный момент. Как будто его грудь распахнулась. Раз - и выплеснулся огонь. Искренний, неизвестно, каким образом разгоравшийся внутри. Быть может, он и не утихал? Просто Рэй отворачивался от него. От себя. И это пламя сожгло само себя. Как будто оно только и явилось за тем, чтобы выгореть дотла, освободить то место, где томилось все это время, так и не будучи оправданным... и в этих языках пламени сгорела рукопись.
«Ты абсолютно нулевой режиссер. Мало того, ты никудышный драматург. Твоя пьеса слишком ничтожна, глупа и безыдейна. Что толкало тебя продолжать писать? Самолюбие? Что позволяло тебе решать за других? Эгоизм? Что застилало тебе глаза? Гордыня».
Рэй горько посмеивался, видя догоравшие листы, вспоминая слова одного русского классика. "Рукописи не горят". "То были другие рукописи. Мои же больше ничего не значат. Ни для кого. Даже для меня. Пепел - то самое главное, чего, в конечном итоге, стоит наша жизнь. Пепел прошлого. Который только того и стоит, чтобы его развеять над собственной могилой". Так ли это мрачно? Нет. Цинично? Возможно. Да, сейчас не юмор, а цинизм помогает выжить. Потому что он разумнее. Вот так легко решить вопрос разума и чувств? И превратиться в анчар. Стекая в землю ядом, обрекать себя на одиночество. Так чувствовал себя сейчас Рэй. Пустынно, но спокойно. Закрывая тяжелый том этой своей жизни. Чистя следующее перо и ожидая курьера с чистыми листами.

Занавес.

***

Вместо послесловия. И вместо морали.
В проигрыше тот, кто так и остался на месте, в то время как другой, измученный и потерявший гораздо больше, шагнул вперед. Остается тот, кто слишком занят собой, чтобы что-то в себе менять. Кто хочет жить, тот уходит.