In God We Trust. Redemption
by New Model
Бесплатные советы от автора: Если у вас хорошее настроение, лучше не читайте. Если вы сентиментальны, читать также не стоит. Если у вас тонкая душевная организация, которую легко разрушить жестоким словом, не читайте. Если окружающий мир кажется вам идеально-прекрасным, не читайте. Если вы влюблены в Молко, слишком суеверны и впечатлительны, лучше вообще отложите этот рассказ подальше. И, наконец, если вы религиозны, никогда не читайте такого вообще.



Грех, совершенный однажды с содроганием
Мы повторяем много раз – но уже с удовольствием.

(«Портрет Дориана Грея»)
Оскар Уайльд.


Часть I.

- Ну какой идиот (чтоб он всю оставшуюся жизнь заикался, спотыкался и его постоянно тошнило) придумал физику! Да еще первым уроком! – с этой грустной, отравляющей даже самую непоколебимую жизнерадостность, мыслью, Брайан, вытащив из сумки учебник и тетрадь, обреченно уставился на учительницу физики. Наверняка в гороскопе (который он, правда никогда не читал) указывалось, что сегодня у него неблагоприятный день (магнитные бури, влияние Юпитера, повышенная активность Солнца - то, что было несомненно важно, но из-за чего не отменяли уроки). Лучше бы он остался дома (ведь так много причин: резкая боль в левой пятке, онемение большого пальца правой руки, головная боль в затылочной части, приступы тошноты при виде некоторых одноклассников, насморк…). Урок начинался с непредвиденной и неожиданной «маленькой» самостоятельной работы. Этому сообщению Молко так обрадовался, что слово «Fuck», как песня соловья, звонко сорвалось с его губ от избытка самых возвышенных эмоций.
- Вы что-то хотели спросить, Молко? – физичка коварно смотрела на него из-под очков.
- Нет-нет. Мне все понятно – извиняясь, пролепетал Брайан, все своим существом предчувствуя неприятные последствия, ожидавшие его после того, как он получит двойку (а иного варианта оценки он не видел). Он чувствовал, как от страха перед физичкой его начинает просто колотить, а руки приобретают желтовато-синеватый оттенок, покрываясь фиолетовыми пятнами.
- Итак, показали ваши чистые ладони – учительница внимательно осмотрела поднятые вверх руки во имя избежания надписи формул. - Отложили тетради в сторону, учебники развернули корешками к себе, попытка подсмотреть или списать карается тремя двойками. Любой поворот в сторону расценивается как криминал и я буду вынуждена отобрать вашу работу. Я засекаю ровно пятнадцать минут, за которые вам требуется решить две задачи, нарисовать график, написать формулу, определение закона, его объяснение и проведенный опыт, подтверждающий закон. Время пошло, можете приступать к работе.
Молко пугливо озирался вокруг, отчаянно пытаясь найти выход, но на этот раз он был обречен на пятнадцать минут жуткой растерянности и на двойку в итоге. В душе Брай проклинал себя за то, что вчера, вместо того, чтобы учить закон, он шатался по музыкальным магазинам и страдал дурью (как часто мы раскаиваемся в собственной слабости и безволии и еще чаще забываем свои обещания «блестяще выучить задания тогда, когда его зададут»). Самостоятельную Молко сдал вторым после отличника, лишь с той небольшой разницей, что его листочек был пуст. Брай уже видел перед собой мать, направляющей его на путь истинный, и, объясняя, как пригодится знание физики в жизни (Вот этого он точно не понимал. Мать хочет видеть его священником – так получается он на проповеди должен будет интерференцию света объяснять для заблудших душ? «Не знать определение электродвижущей силы – это тяжкий грех, дети мои…» Или может он выведет формулу, по которой можно рассчитать, как попасть в Рай? А если он станет актером, так может, играя Гамлета, он будет с чувством произносить: «Модуляция или дифракция, вот в чем вопрос?» Бред полный…). В это время учительница начала объяснение закона электромагнитной индукции, а эта тема настолько интересовала Молко, что он перестал слушать физичку вовсе и погрузился в свои сладкие мечты. А любил он представлять себе такую картину: уроки закончились (мало кто из нас не любит себе этого представлять), он идет по коридору, такой стильный, очаровательный, сверкающий, звездный мальчик (интересно, в какой книжке Брай откопал такое описание?). Идет (и падает…ах, простите), высоко подняв голову, смотря на стадо учеников с невероятным презрением и сознанием своего превосходства (похоже на важное шествие откормленного гуся, гордого своей тушкой и белыми перышками…но это, конечно, я не о Брайане…). Те, кто всегда смеялись над ним, униженно опускают головы, девчонки, которые никогда не обращали на него особого внимания, ослеплены его красотой и совершенством. И он был гораздо выше ростом, чем есть на самом деле. (Неужели мама Молко не говорила своему чудному сыну, как полезно кушать морковку?..). На его лице - соблазнительная, роскошная полуулыбка, которая постепенно сменяется именно на то загадочное положение губ, которое все называют «пошлым». (Брай не знал, что эффект «пошлых губ» достигается не с помощью помады Revlon, а только благодаря опыту в определенной сфере услуг, совмещенному с отсутствием некоторых моральных качеств). Толпа (пока что эта «толпа» состояла из одной единственной несчастной замухрыжной, страшновастенькой девчушки) поклонников и обожателей движется за ним вслед, с замиранием сердца созерцая каждый его шаг. На улице Брайана ждет черный, блестящий лимузин (а ля президентский кортеж) из которого плавно, с изяществом, присущим только людям из высшего общества (подразумевается человек, не живущий на одну государственную зарплату…), выходит состоятельный мужчина (мужчина без прилагательного «состоятельный» - этого очень важного прилагательного, не подходил для роли возлюбленного Брайана), красавец лет тридцати…и обязательно блондин. Хотя можно и брюнет. Но лучше, если бы это был блондин. Это будет такой мужчина…(Брай не мог пока подобрать такой точный эпитет, который бы выражал все его желания, кроме слова «богатый»). Молко не верил, что красота и деньги не самые важные вещи в жизни. И вот у этого обеспеченного принца должны быть глаза…(вы поняли, что глаза должны быть - и никаких исключений…) голубые…может слегка нагловатые, даже коварные, но только чтобы насыщенного, ярко-голубого (не путайте с бледными и выцветшими грязно-голубыми разводами вместо глаз). Допустим, этот мужчина будет скандальным актером… или знаменитым художником…да и просто преуспевающий банкир подойдет… Этот мужчина (скроенный из одних положительностей) идет к Брайану навстречу, одним движением привлекает к себе и целует. И целует… К слову «поцелуй» Брай знал много красочных эпитетов… потому что поцелуй для него был не просто обмен слюнями и болезнями, а чем-то очень приятным. И все вокруг замирают от шока… Он хотел, чтобы все учащиеся, словно пучеглазые лягушки, с завистью смотрели на него…Это будет настоящий вызов обществу…это будет тот момент, когда ему уже не нужно будет скрывать свои желания…когда он больше не будет забитым, закомплексованным, одиноким подростком. А главное, чтобы учителя видели всю эту великолепную сцену…от начала до конца (думаю, вопрос «зачем» здесь неуместен). И этот (чуть не написала «известный из условия задачи») сногсшибательный друг обнимает Молко за талию, при этом окружающие должны заметить не только точеную талию Брая, но и дорогие часы его спутника. Шофер открывает им дверь, и они едут развлекаться… (тут можете фантазировать уже сами…)
Но мечты его резко прервал звонок. Брайан неожиданно свалился с небес на землю (что было похоже на то, когда человек, уставший после долгой ходьбы садится на стул, а какой-то доброжелатель-весельчак незаметно отодвигает этот стул, тем самым обрекая человека на верное и весьма досадное, неприятное падение на пол… вы скажете так не спускаются с небес? Да, возможно, падать с неба еще больнее…). Вот только положение Брайана было гораздо лучше любого падающего – звенел освободительный звонок (напомню, тем, кто забыл: звонок для школьников прекрасней самой изысканной и одухотворенной музыки на свете). Звонок означает конец пытки в виде урока физики. Какая-то смутная радость встрепенулась в душе Брайана и он с наслаждением ловил каждый режущий ухо звук. «Бог есть на этом свете» - думал Брай собирая вещи. Одним ухом выслушав умопомрачительное домашнее задание (небольшой зачетик, суть которого в том, что нужно выучить не менее 45 тетрадных листов), Брай выскочил из зловещего кабинета пыток. Долго отдыхать Молко не пришлось, так как короткая перемена предполагало лишь время, которое нужно ученику, чтобы пройти расстояние от кабинета А в кабинет В. С неподдельной грустью и тоской в глазах Брайан просидел весь урок истории. Он хотел было снова возвратиться в мир сказочной мечты, но надоедливая, дотошная историчка мешала ему сосредоточиться. Ее голос так раздражал Молко, что он едва сдержался, чуть было не попросив учительницу не мешать ему думать. В конце урока Брай просто пришел к выводу, что учительница всего-то навсего больная женщина…
Зато следующий урок был уроком мучения. Брай даже иногда думал, что все палачи обязательно похожи на его учителя физкультуры. Со страшной неохотой и вполне понятным беспокойством, Брай плелся на физкультуру, уже предчувствуя те унизительные пытки, которые ему придется вытерпеть… впечатления от урока могут сравниться только с годами пребывания в самой скверной тюряге…тот же режим жестокости и насилия. Молко не входил в число любимчиков учителя физкультуры мистера Звенберга (мистера Изверга или кратко Зверюга). Потому что физкультурник был превосходным преподавателем, и часто увлекался (даже слишком страстно) перевоспитанием хилых и слабых здоровьем учеников. А Молко был фигурой номер один в черном списке мистера Звенберга, потому что учитель не мог придумать такого упражнение, чтобы стереть с лица Брайана нежность и мечтательность, а также воспитать в нем настоящего мужчину с сильным, выносливым характером. Такой милашка, как Брай, жалкий цыпленок, увлеченный театром и падающий в обморок уже от одного вида гантели, никаким образом не вписывался в команду по футболу, не говоря уж о волейболе и баскетболе… Его могли взять лишь в девчачью группу поддержки на подтанцовку… потому что Молко скорее ветром унесет с площадки, прежде чем он прикоснется к мячу. К тому же, в спортивном костюме, сидевшем на нем как скафандр космонавта на 12-летней девочке, он ощущал себя дефективным и ни к чему не годным. Карьера выдающегося спортсмена Молко явно не грозила. (Хотя сложно сказать. Может, если бы Брайан усиленно занимался художественной гимнастикой, то мы бы вскоре увидели его в спортивных новостях, прыгающим с цветной ленточкой, всячески изгибаясь, складываясь на пополам, извиваясь на сцене в блестящем, расшитом купальнике…)
Урок начался с построения. Неудивительно, что Брай стоял последним в шеренге (не стоит уточнять, как таких «последних» называли). Была поздняя, мрачная осень. На улице было грязно и то и дело с темного, свинцового неба срывался мелкий дождь. Холодный, вовсе не ласковый ветер, пробирался сквозь тонкую одежду и его злое, ледяное дыхание чувствовалось каждой косточкой. Но мистер Звенберг всегда любил начинать урок с небольшой пробежки в 2000 метров, к концу которой Браю просто хотелось упасть на почерневшую траву… дышать было больно, он шатался, острая боль пронзила бок и Молко испугался, как бы это его ребро не вонзилось в печень… кровь бешено стучала в висках, но Брай знал, это была только разминка.
Далее нужно было подтянуться на турнике 20 раз. Молко со страхом смотрел как его горилообразные одноклассники красные от напряжения дергались на перекладине. Даже самые крутые боксерские рожи, после 15 раз старались уже хоть как-нибудь, вывалив язык и дрыгая ногами, дотянуться до перекладины. А ему лишь бы допрыгнуть до турника, не то чтобы подтянутся. И вот…Молко тоже подошел к перекладине. Сталь была жутко холодная, но ничего…ничего… Первый раз даже получилось бодро. Во третий раз он уже тоскливо поглядывал на небо, неимоверным усилием воли, дотягивая все свое каким-то образом потяжелевшее тело до перекладины…Но в седьмой раз его руки не выдержали напряжения и он с грохотом позорно приземлился на землю.
- Сопляк! – не сдерживая раздражения, рявкнул физрук. – Ты никуда не годишься, тебя даже уборщицей в туалет не возьмут, потому что швабра будет для тебя непосильной ношей!
По строю прокатился дружный смех (больше похожий на ржание старых кобыл в конюшне). Впечатление было такое, что все только и мечтали о том, чтобы увидеть Молко в роли туалетной поломойки, сгорбленного под весом швабры.
- Ты полное ничтожество! – все не унимался мистер Звенберг. – Посмотрите на эту фарфоровую сладкую куколку! Сосунок! Неженка! Ты будешь выполнять то, что я говорю, понял, кретин?!
- Я больше не могу…- еле прохрипел Брайан.
- Ах не можешь, щенок? Ты чего, королева Бургундская, чтобы ничего не делать? А ну немедленно на землю, 30 отжиманий! Немедленно, кому сказал! Размазня!
- Я не могу…правда…
- 40 отжиманий.
Молко чуть ли не плакал. На нём были светлые голубые штаны и такая же чистая спортивная куртка… Как он мог в этой одежде лечь на землю, по которой еще недавно может, ползал червяк или бегала блохастая дворняга? Все ждали, когда же он начнет. Все ждали циркового представления в главной роли с дрессированным ослом Брайаном, которого можно пнуть и над которым можно издеваться. Одноклассники с презрением, но не без интереса, смотрели на него, на то, как он забавно вжимает голову в плечи, на то, как испуганно бегают его глаза затравленного, страдающего зверька, на то, как он боится… Глотая горькую обиду, сжав зубы, превозмогая боль и усталость в мышцах, напрягая все измученное тело, Молко опустился своими белыми, аккуратненькими ручками на промерзший асфальт, частицы которого впивались ему в кожу. Самых последних остатков его сил хватило на 20 отжиманий. Он испачкал одежду, волосы беспрестанно падали на лицо и ладони отвратительно горели… не передать, какие мучения испытывал Молко, будто в него медленно, один за другим, вбивали гвозди…боль поразила каждую клетку и разливалась жгучим ядом по его телу. Ему было очень дурно. И Брай просто уткнулся лицом в землю…он не мог больше… пусть делают что хотят. Еще одно отжимание и он потеряет сознание – вот тогда уж пусть уносят его на носилках…вперед ногами с трагично скрещенными на груди руками …
- Ну же, птенчик. Как рано ты издох. А еще 20…
20…20…Двадцать…Это проклятое число эхом отзывалось в его расстроенном сознании. Он не способен был больше отжиматься. Нет. И его отчаянная, последняя попытка пересилить себя закончилась тем, что он глотал уже не обиду, а слезы.
- Ладно, мадмуазель Фифи, на сегодня хватит. – Мистер Звенберг был все же очень чутким, гуманным и жалостливым по отношению к своим ученикам. – Передай своей мамочке, чтобы она побольше кормила тебя кашкой и сшила бы тебе слюнявчик, сахарный ты наш хлюпик.
Под всеобщий тупой гогот, Брай кое-как поднялся и чуть было снова не упав, поплелся в раздевалку. Освободившись от ненавистной спортивной формы и подведя итоги сегодняшнего урока, Молко ощутил себя обитателем помойной ямы, униженным, раздавленным, вывалянным в грязи, гадким отродьем, по ошибке появившимся на свет…О, сколько разнообразных эмоций дает нам школа…Теперь Брая интересовало, день учителя не совпадает случайно с профессиональным праздником садистов? «Они готовят из меня универсального солдата… терминатора и просто клыкастого безмозглого бульдога… я что им, комиссар Рекс? Ненавижу…Ну почему у меня нет друга киллера?» - думал Молко, ковыляя домой… Это мы с вами знаем, что школьные травмы надолго отпечатывается в памяти и представляют собой сложную работу для психолога. А Брай не знал тогда… не знал, что делать, если родился вот таким, каким родился…(Еще в раннем детстве он пытался осознать свое положение и осилить вопрос, что делать, когда тебя называют «мелкий ублюдок», читая «Золушку» и представляя себя на месте главной героини. Но с возрастом Молко ждало еще одно разочарование: сколько бы он ни покупал тыкв все они или сгнивали или мама варила кашу, но ни одна так и не превратилась в карету…пару раз он попробовал сходить на дискотеку…и специально потерял свой новый туфель…только на следующий день его нашел вовсе не принц, а ботинок отдала старая горбатая вахтерша…после чего Молко решил, что те, кто пишут сказки – настоящие обманщики, и он никогда не будет больше читать такую гадость. Потому что претворять «Белоснежку» в жизнь ему вовсе не хотелось… на гнома он и сам похож, а рыцаря хрен дождешься, к тому же, от отравленных яблок лицо вовсе не хорошеет и навряд ли его положат в стеклянный гроб…но, вернемся к действительности).
Брайан пришел домой измученный и с таким комом грязи на душе, что он больше часа провалялся в ванне, пытаясь отмыться от обрушившегося на него ведра…нет бочки позора… засуньте лебедя в помойное болото, и вы почувствуете, что было с Брайаном. Но все же навряд ли у кого-то получалось отмывать душу в ванной, и у Молко этого тоже не получилось. Он был подавлен. А как же профессиональная этика? А как же дружеские отношения в коллективе? Ни того, ни другого он сегодня не заметил. Впрочем, как и всегда. А завтра…о нет, завтра ведь… в его голову на полном серьезе пробралась мысль, как бы хорошо завтра было бы тихонечко посидеть в каком-нибудь подвале, чтобы его никто не мог найти. Потому как завтра ему предстояло выступать на научно-практической конференции, защищая свою творческую работу. Брайан больше месяца работал над своим произведением, которому дал угнетающее название: «Черная Кома Наркомании».
Сколько сил и труда он вложил в этот, как ему казалось, шедевр! Он изучил уйму материалов, статей, книг и, основываясь на знании об увлечениях своих одноклассников, самостоятельно вывел всевозможные причины, толкающие подростка к смертельной забаве, он подробно описал каждый вид наркотика и то, к чему приведет его употребление. Молко настолько увлекся наркотической темой, что даже написал небольшой рассказ «Ты убил меня, Героин» и даже оживил свою научную работу стихотворениями (здесь Молко проявил излишнюю творческую активность, выдав текст песни любимой группы за стихотворение, написанное свихнувшимся после ломки наркоманом). Брайан практически влюбился в свой доклад, считая его уникальным, а не просто занудной писаниной. Он вложил все свои силы в эту работу, тонко прочувствовав жизнь нариков, но еще лучше представляя, что такое влюбиться в наркошу. Видеть, как калечит свою жизнь молодой, красивый человек – очень больно. Вспоминается такая закономерность: самые лучшие, одаренные, прекрасные, замечательные люди умирают или от передозировки или кончают жизнь самоубийством. Именно эта мысль преследовала Молко, когда говорили о наркотиках. Но ведь что его поражало, когда тебе предлагают метадон или героин, тебе навряд ли красочно описывают в каких адских муках ты можешь умереть, нет, наоборот, тебе обещают удовольствие. И мало кто осознает, как дорого потом придется заплатить за это самое удовольствие… Конечно, рассказы про боль могут вызвать мало эмоций, но когда ты сам чувствуешь, как отчаяние, невыносимое страдание причиненное таблетками или белым порошком с хрустом ломает твою жизнь, исцарапывает твою душу, не оставляя ей шанса на спасение, топчет твой разум, делая тебя никем, наркотики уродуют не только твое лицо и тело, они так же убивают тебя изнутри…все это написал Брайан. И кто может подтвердить, что судьба тогда не смеялась над ним. Естественно, сам Молко никогда не притрагивался к наркоте. Украдкой выкуренная однажды сигаретка тут погоды не делала. Но он почему-то ясно знал, что все происходит так, как он себе и представляет…или почти так. И еще более странно, что ведь он не ошибся.
Вечером мама заботливо приготовила ему черные брюки сияющую белую рубашку (а вы что думали? навряд ли она бы посоветовала надеть мини-юбку и черные колготки в сеточку). Глядя на свой торжественный костюм, Брай уже начинал волноваться. Он всегда себя чувствовал во всякой официальной одежде как в каком-то скафандре космонавта. Ночь, конечно же, прошла в бессонных муках. Он все представлял, как уверенно выйдет и начнет рассказывать, спокойно и не сбиваясь. А все сидящие будут заворожено слушать, и когда он закончит, судьи будут сначала сидеть в некотором оцепенении, пораженные его столь оригинальной и одновременно ёмкой работой…а потом поставят ему высшие балы…а сидящие ученички буду в шоке оттого, как он разбирается в наркотиках, поэтому перестанут обзывать его недомерком и сосунком.
В таком беспокойном состоянии он пролежал всю ночь, встав рано и тут же схватившись за свой доклад. Понимая, что нужно позавтракать, Молко вместе с работой поплелся на кухню, только уже отсюда началось его невезение. Разбив папину кружку и опрокинув кастрюлю с супом, Брайан решил, что остальные попытки бесполезны и его спина еще долго улавливала причитания матери.
По дороге на конференцию, для большего поднятия настроения Молко обрызгал грязью какой-то доисторический драндулет. Стойко приняв и этот удар, наш умница все-таки добрался до конференц-зала. Только зайдя туда, Брайан не был особо осчастливлен. Его нежный, молодой организм жутко сопротивлялся тем лошадино-зубастым, скуластым, очкастым, пучеглазым, заикающимся, сморкающимся, болезненным, носатым, прыщавым деткам, которые словно дефективные слизняки выползли из своих затхлых, гнилых норок для торжества всей их никчемной жизни. Легко представить, как выделялся Брайан на блевотном фоне этого школьного болота. Но, рассмотрев среди кучи монстров свободное место, Молко, придержав дыхание, аккуратно уселся, стараясь никого не коснуться, чтобы волна страха и отвращения не вырвалась в более материализованном виде. С одной стороны, его соседкой оказалась шепелявая девочка в замусоленном вязаном свитере с явно короткими рукавами, а с другой стороны, такой жуткое создание с головой в форме лампочки и вечно текущими соплями, так что Молко даже не решался смотреть в ее сторону. Брайан почувствовал, что явно его пребывание здесь ошибочно, но выбраться из помойки умов ему казалось слишком приятным и невероятным исходом дела. Тогда он стал смиренно ждать своего выступления, от безысходности поглядывая на слои перхоти впереди сидящего юного таланта. Ура, но долго ждать не пришлось. После двух юношей, самозабвенно и страстно, поливая слюной первые ряды, рассказывавших про отличие кротов и слепышей, а также после их занимательного подробного анализа почвы данной местности, в которой слепыши водятся, прозвучала фамилия Брайана. Земля плавно уходила от Молко, не очень уверенно он выбрался на сцену, кажется, став еще меньше. Но, начав излагать свой доклад, Брай забыл обо всех страхах. Он любил каждую строчку своей работы, и ему нравилось говорить, тем более что на публику его не совсем обычный доклад производил впечатление. И все было бы сверхъестественно хорошо, если бы не дребезжащий, мерзкий голос учительницы, похожей на утку, но тем не мене, бывшей председателем жюри.
- Подождите, молодой человек, на какую тему у вас доклад?
- Ч-чер-рная ккома нарком-мании, - запинаясь, ответил Молко.
- Тогда что вы тут вообще делаете? Ваш доклад не соответствует теме. Это экологическая секция и здесь рассматриваются проблемы окружающей среды и здоровья человека. Вы не туда попали. Ваш доклад, может, и неплохой, но он совершенно не соответствует теме. Что вы здесь вообще делаете со своей работой?
- Но я…как же…мне сказали…мой руководитель…как же…- обида Брайана была бесконечной и превращалась в слезы. Мало кто может выдержать схватку со школьным маразмом и объяснить, что здоровье человека и проблемы наркотиков взаимосвязаны, но ведь для этого нужно уметь строить логические цепочки. Эта необходимая способность напрочь отсутствовала у достопочтенного преподавателя, больше подходящую для роли дрессировщика в зоопарке, чем на роль учителя. Поэтому все жалкие потуги Брайана оправдаться не нашли взаимопонимания. Огромный зал превратился в пятно с размазанными пятнами лиц. Клювомордая учительница, ухмылявшаяся уродина-одноклассница, все полетело к чертям. Это конец.
- Ну чего стоишь, мало того, что не туда пришел, так еще и время отнимаешь..
В креслах ядовито захихикали и Брайану казалось, что каждый теперь своим видом пытается показать ему свое презрение. Эффект был такой, словно все, поочередно плевали ему в лицо. Что-то бормоча и извиняясь он униженно вылетел из зала, а оказавшись на улице он все так же судорожно держал в руке папку с докладом. Позже, он предпочитал считать, что стер эти минуты из памяти, но на самом деле, эти воспоминания часто являлись к нему. Сдерживать слезы больше не получалось и они хлынули дождем, капли которого на холоде, казалось, превращались в осколки стекла, рассекающего кожу. Ветер продувал его насквозь и, наверное, ветер постепенно охладил его воспаленный произошедшим разум. И скоро настала пустота…Живая часть души, отмирая, уносила с собой и волнения из-за работы, и чувство обиды, унижения, беспомощности…все стало уходить…Ему уже не казалось, что он грязная пепельница или раздавленный клоп…Внутри образовывалось глухое, темное дно. И овладевшая всем пустота росла с каждой минутой, беспрепятственно поглощая любые проявления здравого смысла, и бесследно уничтожая крохи от надежд, устремлений, мечтаний, морали и норм…Эта беззаботная опустошенность позволила Брайну свернуть в трубочку свой обесценившийся труд и выкинуть его в мусорный ящик. Какое ему теперь дело, что его старания, что его творение будет покоиться рядом с консервными банками и использованными презервативами? Теперь, все равно…И только один след остался в Молко от доклада. Разочаровавшись в теории, ему теперь выпала возможность проверить свои утверждения на практике. Так же ли они никчемны и не нужны? Без лишних промедлений Брайан отправился на вокзал, чтобы добраться до того, о чем он так вдохновенно писал. Что, не хотели слушать его проповедь против наркотиков, так может после этого, выслушаете его проповедь наркомана? Это было так легко, не ехать домой к маме, не готовиться к завтрашним мучениям в школе, не выслушивать поучительные речи отца, всегда обвинявшего сына в том, что он один такой недоделанный в их семье и только у него ничего не получается как надо…Забираясь в автобус, Молко уже вспоминал рассказы одноклассников где можно приобрести травку. Только этого ему было мало, и он надеялся, что он сразу найдет более достойное утешение такого гребанного дня. Как оказалось, он не зря слушал своих собратьев по парте. В указанном месте его приняли как дорогого гостя. Денег у него было достаточно, и даже слишком много для новичка. Брайан был твердо уверен в выборе. «Кокаин». Как же это казалось просто. «Заверните мне кокаинчику, пожалуйста»! С такой же легкостью, его мама покупала сосиски! Отдаешь деньги и берешь пакетик с дозой, ощущая волнительное жжение внутри…Будто на крыльях Брайан вынырнул из подозрительного подвальчика, очарованный новым состоянием с лежащей в кармане дозой…только крылья эти были кокаиновые и рассыпались также быстро, как и стремительно проходит эффект от любого наркотика.
Нюхать кокаин у себя дома, когда в любой момент может кто-то заявиться, было, конечно дико, но такая роскошь выпадает только новобранцам…в огромной армии наркоманов. Провернув на два оборота замок, Молко взбудоражено, трясущимися руками раскрыл пакетик, высыпав его содержимое на гладкую поверхность стола, где обычно пылились его тетради… Разделив кокс на две дорожки, судорожно, уже предчувствуя сладость новых ощущений Брайан свернул пятифунтовую бумажку и резко втянул в обе ноздри порошок. С непривычки жгло. А потом мир изменился. Один грамм счастья. Один грамм свободы. Один грамм наслаждения. Один грамм и ты паришь в небесах, ты гуляешь по райскому саду…один грамм и нет души. Нет сердца. Нет жизни. Нет тебя…лишь белый, белый снег…

Молко потребовалось совсем немного времени, чтобы пристраститься к наркоте. И ему впервые стала нравиться его жизнь. Брайан перестал реагировать на насмешки одноклассников, зная что то, что делает он, гораздо лучше и круче их невинного покуривания травки. Брайан больше не расстраивался из-за неудач с девушками, потому что ни одна из них не смогла бы подарить ему такого наслаждения, как его белый друг. Ох, эти девки! Их нужно уламывать, раскручивать, дарить подарки, приглашать в кино на премьеры, возить на машине, чтобы она подняла юбку где-нибудь за гаражом или лежала как бревно в постели твоих родителей. Зачем, зачем все это, когда можно добиться высшего наслаждения гораздо быстрее и…проще? Возможно. Молко абсолютно перестала интересовать какая либо жизнь, кроме той, которая касалась его и его дозы. Он стал прогуливать школу и вскоре вовсе забыл дорогу в это невеселое заведения, открыв для себя иные пути…иные дороги. Но первейший вопрос, который встает перед наркоманами – деньги. Тут Брайан стал проявлять небывалую изобретательность, доставая деньги всеми изощренными путями, лишь бы не остаться без своей прелести…лишь бы не остаться в одиночестве.
Как-то вечером, он топтался на углу одного из магазинов, пытаясь сбыть отцовские серебряные часы…в последнее время было совсем напряженно с финансами (так как он умудрился вынести из дома все более-менее ценное, продав даже свою гитару) и Молкс в трудный период довольствовался таблетками, но, заприметив забытые на полке часики отца, Брай понял, что сможет себя порадовать его любимым блюдом, если удастся продать этот хлам. Всучив часы какому-то дедуле, Молко уже собирался совершить свой очередной набег на наркопритон, как столкнулся с Джорди, его одноклассником.
«Вот досада», - подумал Брайан, собираясь нырнуть за угол и там увильнуть от расспросов Джорди, высокого симпатичного брюнета, который когда-то проявлял человечность к «ублюдку-Молко», но конечно, стараясь к нему не часто приближаться, чтобы не уронить свой имидж. Здесь же Джорди вдруг решил проявить интерес к Брайану.
- Молко, неужели это ты? Давно же тебя не было в школе!
- Не твое дело. Мне надо идти, ясно?
- Я лишь хотел узнать, все ли у тебя в порядке…
Даже в относительной темноте Джорди заметил заострившиеся черты бледного лица Молко, круги под глазами и нервно вздрагивающие губы. Черные, отросшие волосы были спутаны и давно не мыты. Кажется, он стал еще тоньше и меньше. И это был уже совсем другой Брайан.
- А что? Может, ты хочешь одолжить мне деньги? Это лучшее, что ты можешь для меня сейчас сделать, искупив таким образом свое презрение ко мне в школе! Вам всем было плевать на меня, а теперь мне плевать на вас, понятно?
- Что с тобой, Брайан? Я никогда не сделал тебе ничего дурного…
- Что со мной? Это вы, заносчивые подонки, никогда мне даже «привет» не сказали! Это вы, выкидывали мой ранец из окна третьего этажа! Вы посыпали мои вещи мелом! Вы отбирали у меня тетради, кидая их в лужи! Вы толкали меня с лестницы и это мне приходилось внимательно рассматривать свой стул, и это вы подкладывали мне собачье дерьмо в парту и гей-журналы в мой ящик, чтобы их находил учитель по физкультуре! Вы смеялись надо мной, вы издевались надо мной, вы унижали меня! А ты, сэр Джорди, никогда не поймешь того, что чувствовал я, потому что это у тебя в подружках была самая красивая девчонка в классе, а у меня не было никого!
- Постой Брайан, пожалуйста…я знаю, с тобой в школе обращались несправедливо…
- Несправедливо?? Это ты называешь несправедливо?? Да вы искалечили мне жизнь! Это вы толкнули меня к…- Молко отвернулся. – Вали отсюда Джорди и никому не говори, что ты меня видел.
Быстрым шагом Брайан пошел прочь, смахивая с щек слезы. Все в прошлом. Весь школьный кошмар в прошлом. Он не вернется больше туда. О, сколько нужно кокаина, чтобы забыть те страдания, которые причинили ему школьные годы? Брайан зло улыбнулся. Они и представить себе не могут, что делает тот боязливый и запуганный сосунок! Они и представить себе не могут, какое наслаждение он нашел…
Молко продолжал быстро идти, никого не замечая. Даже не оглянувшись, он спустился в знакомый подвал, и быстро расплатившись, вынес дозу.
Тут его за плечо кто-то схватил, и Брайан перепугался не на шутку, тут же пытаясь вырваться.
- Так вот что с тобой, Брайан…
- О нет, Джорди, зачем ты следил за мной, зачем, зачем!?
- Молко, скажи честно, на чем ты сидишь?
- Это не твое дело…(ты опоздал).
- Я мог бы и сразу догадаться…- Джорди, не отпуская руку Брайана потащил его в более укромное место, чтобы не привлекать внимание. – Брай, ты что, с ума сошел??
- А к чему такое беспокойство, а? Ты ведь лишний раз избегал смотреть на меня, Джорди…
- Я…я не смотрел, потому что ты мне нравился!
Брайан на секунду даже забыл, что у него в кармане. «Джорди?? Гей? Этот красивый, спокойный, высокий парень, с темно-каштановыми волосами и обаятельной улыбкой?»
- Да, Брайан, я боялся смотреть, чтобы никто не заметил, что когда ты, опоздав на урок, с виновато опущенными глазами, стараешься незаметно проскользнуть в класс, мне так и хочется попросить тебя сесть со мной рядом…потому что мои глаза слишком жадно смотрят на твои сочные, полные губы…и я всегда хотел сделать вот так…
Джорди мягко провел рукой по волосам Молко, затем, наклонив голову, он осторожно прикоснулся к губам Брайана. Повинуясь какому-то неизвестному влечению, Молко обвил руками шею Джорди, притягивая его себе и чувствуя, как от нежного соприкосновения их языков по телу проходит приятная дрожь… Джорди целовал его шею, легонько проведя кончиком языка по мочке его уха, так что Брайан застонал, снова ища губы Джорди, пробираясь сквозь одежду к его телу. Ох, какое же оно приятное на ощупь! Брайан коснулся пальцами его сосков, опускаясь ниже и ниже…наконец, он дошел до ремня и оба уже задыхались от переполнявшего их возбуждения. Освободив набухший орган из трусов, Молко опустился на колени, обхватив своим красивым ртом член Джорди. Они не заботились, что их кто-то увидит, это было их общее безумие, наваждение, страсть…
- Эй, парень, очнись! Ты хоть живой, эй!
Брайан не мог открыть отяжелевшие веки. «Кто его звал? Это был не голос Джорди…Джорди? Где он? Они же были вместе…» - Брайан соображал с трудом еще не в силах прийти в себя после сильной дозы. «О боже, это было всего лишь его воображение, разыгравшееся от кокса! Он лежал здесь, в этом подвале и никуда из него не выходил, очевидно решив принять дозу прямо здесь…здесь же он и отключился…они что-то подмешали левое в кокаин…конечности онемели…все страшно болит». Молко не мог поднять голову от пола.
- Слышишь, давай, выметайся отсюда, хренов наркошка, пока не нагрянули легавые.
Какой-то мужчина помог ему встать и, опираясь на стены, Брайан выбрался из каморки. Чувствовал он себя отвратительно, в горле пересохло. Ему явно подсунули какую-то дрянь, суки. Нельзя было в таком виде показываться на глаза полиции. Прекрасный сон закончился. Никто не придет к нему, никто его не спасет. Молко понял, что и домой он уже не вернется. Осмотрев карманы на наличие хоть каких-то средств, Брайан к своему удивлению нашел пару бумажек и мелочь, на которые он тут же купил билет неизвестно куда. Главное, было выбраться отсюда, получив полную свободу. Но именно с этого момента Брайан мало что мог сказать хорошего о своей вольной жизни. Да и, в общем-то, и жизни он не помнил особенно… лишь какие-то размытые, ржаво-красные пятна блуждали в его больном, отравленном мозгу.
Часть II.

Записано со слов проститутки Лейлы:
- Брайан? Что-то не припомню… Знаете, сколько тут всяких бывало…
*кладут двадцатку баксов на стол*
- Брайан… Да, Брайана тяжело забыть. Он сильно выделялся среди остальных, работающих в ночную смену… Первый раз я его увидела в углу грязной коморки в худшем районе города, где обычно снимает за копейки жилье всякая падаль…Большие глаза затравленно и безумно бегали по сторонам, его трясло, а из носа шла кровь. Он казался совсем птенцом, мальчишкой, по какой-то страшной ошибке попавшей сюда. Я много повидала наркоманов, но никого мне не было так жаль. Я помню, как его начало тошнить и он, скрючившись, лежал в этом углу, в своей собственной блевотине, и никому не было никакого дела…мне даже хотелось, чтобы он умер тогда и не мучился. Умереть от передоза – это единственная судьба нарика, а у малыша дела были совсем плохи. С зеленым лицом, издавая страшные стоны он провалялся там еще день, пока кто-то не предложил выкинуть его на улицу, чтобы если он внезапно подохнет, не было лишних хлопот. Тогда я сжалилась и прибрала его к себе, отмыла и напоила чаем, который сама пью только по выходным. Не знаю, повезло ли ему, но он выкарабкался, и тогда я узнала, что зовут его Брайан, и он сбежал из дома. Дальше догадаться было легко. Ему приходилось ложиться под старых, потных мужиков, чтобы зарабатывать себе на дозу. Но в наркоте он разбирался худо, на чем грели руки торговцы зельем и вот он уже не в первый раз находится в таком дерьме…Тогда же мне пришлось дать ему несколько уроков, как правильно распоряжаться своим тонким, юным телом…он был смышленым мальчишкой и буквально за несколько месяцев понял цену своему детскому личику и телу…Должна сказать, у него оказались уникальные способности к соблазнению. Когда я снова увидела его в обновленном наряде, его первой юбчонке, едва прикрывающей зад, густо накрашенные ресницы томно поднимались и опускались и он спокойно пускающим пузыри на койке…да, тогда я поняла, что в Брайане определенно есть роковая красота и талант. Вот только он не знал меры ни в чем, не знал граней, которые переходить не стоит. Он чересчур часто закидывался всякой дрянью, и продавал себя тоже слишком часто. Всякая мудрая шлюха знает, что нужен период для восстановления, но Брайан тратил себя не задумываясь не о чем. Я уверена, в его жизни случилось какое-то большое горе, кто-то сильно травмировал этого большеглазого мальчишку, что-то толкнуло его в пропасть, заставив покинуть родительское гнездо и упасть на самое дно, превратиться в бессердечную, безразличную к чужому страданию продажную дрянь, говоря откровенно. Он стал озлобленным, надменным и ядовитым, позволяя себе оскорблять таких же, как он сам. Он съехал со всех тормозов, никогда нельзя было угадать, что действительно думает о тебе, что скрывается за его грязным и пошловатым смехом. И многих он обманул, и многих он привлекал своей детской, невинной внешностью и вытаскивал все до последних монет из бумажников, Брайан не знал никаких правил. При этом клиенты были от него в восторге, и вскоре он все реже и реже стал появляться в наших трущобах, перебравшись на другой уровень. В основном, он стал тусоваться около одного весьма сомнительного ночного заведения. Гнилое место, даже по нашим меркам. Однажды я увидела там Брайана, он был достаточно пьян, чтобы уже пойти вслед за худощавым, неопрятным брюнетом с пробивающейся плешью, но, очевидно, готовым хорошо заплатить за аккуратненькую задницу Брая. Но среди всего этого убожества, он все равно выглядел прелестно. Слегка истасканный и растрепанный, он манил к себе каким-то тайным очарованием, своей дьявольской распущенностью и ангельскими серо-зелеными глазами. Страстный и порочный, с сочными губами и гибким телом, он бросал в грязь свою молодость за два грамма кокса…Он подмигнул мне тогда, показывая, что его ждет еще один скучный, но прибыльный в денежном плане вечер. Я видела, с какой завистью смотрят на него другие проститутки. Он совмещал в себе лучшее от мужчины и женщины, и, несмотря на ожесточенное сердце, приобретенная им уверенность в том, что все хотят обладать им, действовала на людей чудесным образом, пробуждая в них острое желание.

Последний раз я видела Брайана с весьма привлекательным молодым мужчиной, с одухотворенным, но очень бледным и изможденным лицом. Может, это был его какой-то особый клиент, а может еще кто, только вот они жутко скандалили. Точнее, кричал Брайан, а тот несчастный говорил так тихо, что его почти не было слышно, и еще сильнее белел, будто из него выпустили кровь. Брай же разошелся не на шутку, какое слово ни скажет - все ругательное, а его злой смех…внутри все холодеет, как слышишь этот смех, срывающийся с эти красивых, полных губ.
Больше мы с ним не встречались. Я уехала тогда с водителем грузовика, неплохой был парень, да спился…а что стало с Брайаном, понятия не имею. Если его не прирезал какой-нибудь любовничек, то наверняка он загнулся от передозняка. Он проклинал бога, молясь на таблетки и порошки разного вида. В нем было такое надломленное очарование, такая странная притягательность, которая никого не может оставить равнодушным. Пожалуй, он был похож на бабочку-однодневку, которая такая красивая именно потому, что закончится день и она, в последний раз изящно взмахнув крыльями, умрет…

***
Того худого мужчину, которого видела Лейла, звали Джонатан Лавери. Как и большинство поэтов, он был алкоголиком. Точнее, он всегда хотел видеть себя поэтом, но был алкоголиком, так как был совершенно бездарен. Джонни от этого страдал, но не настолько сильно, чтобы найти себе другую работу. Быть непризнанным поэтом, изгнанным и отверженным, тащить на себе бремя «таланта», в этом, знаете, есть своя прелесть, поэтому он и продолжал писать рассказы, повести, пьесы и стихи. Только все его произведения были похожи, похожи между собой и похожи на творения других писателей. Они были банальны и полны изъезженных клише. Но чем хуже получалось, тем больше писал Джонни, борясь с «творческим кризисом» самопальной водкой. Он вел себя как настоящий писатель и даже одевался как писатель. Ходил в жалком драном пальтишке, с развевающимся на холодном ветру застиранным, линялым шарфом…Порой он вскакивал, по середине ночи, осененный идеей и терзался, мучился, заливал в горло спиртное, но его великие идеи растворялись где-то, испарялись и вырождались в потрепанные и избитые, ничтожные строчки. Конечно же, он писал про любовь. Но кому нужна была любовь в его тоскливых и высокопарных, пахнувших безнадежностью и дешевизной строчках, когда любовь можно было купить на улице. Деньги решают все? Деньги решают все.

И как раз таки денег у Джона не было. А любовь объявилась неожиданно. Коварная Муза, по имени Брайан…Муза, расценки на вызов которой были известны.
Только чтобы смотреть на предмет своего вожделения и вдохновения, Лавери каждый день неизвестным образом доставал деньги (протянутая рука в переходе?), чтобы любоваться Брайаном в клубе, глотая отдающий клопами, сильно разбавленный коньяк. Он смотрел на Брайана и что-то беспрестанно писал…но, в общем, неважно, что он там сочинял, так как писал он всегда хреново, важно другое – то, какими глазами он смотрел на Молко. Как светилось его лицо, как горели его зеленые глаза, когда Брайан смеялся, задирал ноги, ругался, хмурился, лез пьяный танцевать у шеста, заманивал клиентов…и как он смотрел, когда Брайан уходил…купленный…и возвращался…оттраханный. И Молко однажды заметил этот полный беспредельного восхищения и обожания взгляд. Тогда у Брайана появилась собственная тряпка, об которую он с упоением вытирал ноги. Молко переполнялся гордостью и плохо скрываемым тщеславием, когда видел этого истощенного, мечтательного блондина, который готов был в любую секунду оказаться перед ним на коленях и целовать Брайану пальцы ног, почитая это за высшее счастье.
Ты можешь стряхивать пепел на его лицо, а он будет нежно целовать твои руки! У Молко действительно был повод гордиться! Тряпка, его собственная тряпка! При Джоне он всегда забывал, что служит ежедневной подстилкой, забывал, что он всего лишь гребанный нарик, шлюшка, которую отымело пол-города…завидев своего поклонника он расправлял спину, если мог идти не шатаясь, делал это так, будто несет на голове невидимую корону. Для Брайана Лавери был собачонкой, покорным рабом с его извечно растрепанными торчащими в разные стороны белокурыми локонами, в потертом, тыщу раз перешитом и перештопанном пальтишке, с прижатой к груди рукописью…Как же Браю нравилось дразнить этого убого писаку, как же нравилось с презрением вглядываться в эти лихорадочно горящие глаза, едва сдерживаясь от плевка. Ему не было жалко Джона, не было жалко наблюдать за его лицом раненной птицы, когда Молкс уходил с очередным клиентом…ведь кому-то должно быть хуже, чем ему самому! Кто-то должен разделять его собственные страдания. Но все остальные обитатели ночного клуба были более снисходительны к Джону. Поначалу, они над ним посмеивались, как и всякий темный народ при виде писателя (пусть и неудачника), одни сообщали ему, с кем на этот раз ушел Брайан, другие рассказывали, как вчера тащили Молко мертвецки пьяного и они попользовались им вчетвером за бесплатно (зачастую, правда не далеко уходила от слухов), третьи похлопывали по плечу и советовали поискать чего получше и посговорчивей. А потом к Джону и вовсе привыкли, как к мухе, которые то и дело ползали по липкому, плохо вымытому столику, привыкли и даже сострадали. Те, кто умел.
Но однажды, случилось то, что неизбежно должно было произойти. У Джона не было денег, чтобы зайти в клуб. Он не смог ничего достать и в отчаянии просто остался стоять у входа в заведение. На улице было жутко холодно, и ветер проникал во все дыры его плаща, а через них, во все дыры его сердца, в которых отзывалась все одна и та же глухая боль. Он стоял так, с надеждой всматриваясь в лица прохожих, желая увидеть Брайана. Без него он не мог. Он не мог есть, просто потому, что давно уже было нечем питаться, бесплатно выпить ему никто не наливал тоже, но если бы ему удалось хоть несколько минут посмотреть на Брайана, все прошло бы…в груди стало бы тепло, как от хорошей водки, и он был бы спокоен…ровно до следующего дня. Он тихо называл Брайана своей Богиней и порой, ему казалось, что он слепнет…слепнет от его света. Когда он нашел Молко, смыслом всей его жизни стало написание книги. Он не сомневался в успехе. Потому что это будет самое главное, самое важное, о чем он только мог написать…Он напишет про проститутку, необыкновенно, восхитительно красивую… по имени Брайан (неважно, что нужно тронуться умом, чтобы заметить все эти божественные прелести у зачмыренной потаскухи). Он не хотел верить, что его королева спит не только с феями и ангелами, и нюхает вовсе не пыльцу нежно-золотых нарциссов… Для Лавери Молко был чистым, незапятнанным ничем юношей …он один видел в нем все, чего на самом деле не было. И в тот вечер, прождав всю ночь до рассвета, и продрогнув до костей, буквально покрывшись инеем, Джон так и не увидел своего ненаглядного. Все равно он не смел ни в чем упрекнуть свое божество. Разве мы можем упрекать того, кто вдыхает жизнь в наше сердце?
Но на этот раз Молко можно было понять. У Брайана возникли проблемы. Притом немалого размера. Наркотики ему нужны были всегда, а вот денег всегда не было. За каждую дозу приходилось выкладывать приличную сумму, иначе с ним происходило бы то, о чем боятся думать все наркоманы – ломка. Когда средств на дозу не было, Молко брал в долг…и долг этот странным образом рос… Как раз в тот вечер, к хлюпышу Брайану подошли две внушительного вида зверюги с формой тела голова-ноги-руки-просто-так-убьют-от-скуки и намекнули, что пора и честь знать, так что пришло время долги возвращать…Брайановская фортуна не подавала признаков жизни – в клубе тишина, никто его не хочет, никому он не нужен. Пришлось Молке совершить специальный рейд по некоторым улицам. Особо наряжаться не пришлось. Он знал, что за это время к нему крепко прилипла табличка: «Продается». Волосы насыщенным черным цветом давно не отличались, дешевая краска облезла, оставив оттенок зеленцы, а после того, как он всю неделю употреблял LSD-25, (он называл это своей «золотой неделей»), его шевелюра начала заметно редеть. До одежды его «Тайд» точно давно не добирался, только какой-нибудь «антинакипин» для чистки чайников, но покупателей ведь мало интересовала структура его волос или модельер его замысловатого наряда. Брайан славился кое-чем другим. И, несмотря на его явные преимущества и таланты, заработанного все равно не хватало, а рассчитываться нужно было уже в конце недели. Вены не ждут. Все тело его не могло ждать, требуя очередной подзарядки.
На следующий день Молко злющий и раздраженный появился в своем занюханном кабаке. Те немногие часы, что удалось поспать, ему снились как бандиты, пытают его, приковав толстыми цепями к батарее и положив кокс ровно на таком расстоянии, чтобы он не смог дотянуться…он чувствовал, как медленно и мучительно растягиваются минуты без наркоты, как начинает выкручивать каждую кость, начинают болеть все зубы, все мышцы, словно в тебя вбивают тысячи гвоздей…а потом на него начали лить кипяток…Он очень плохо спал.

Лавери опять стоял у входа в клуб. Только теперь, он желал не только увидеть Брайана, но и поговорить. Время пришло. Сегодня утром, сильно закашлявшись, Джон заметил на своей ладони маленькие капельки крови. Он понимал, что осталось считать дни, так как этот кашель был у него давно, но он никогда не обращал внимания на свое состояние. Конец близко и он боялся одного – умереть, так и не распробовав любовь на вкус.
Именно поэтому, он остановил Брайана на улице со всей так несвойственной ему решительностью. Молко понял необычность ситуации и оторопел, подумав что навряд ли хорошие тряпки подают слово без разрешения хозяина и уж тем более, им не свойственно такое наглое поведение. Обидевшись на мир еще больше (за то, что даже раб ему достался непавильный), Брайан не стал стесняться в выражениях:
- Ты чего лохудра чахоточная, оборзел совсем? Не видишь, я занят, мне работать надо, болван!
- Извини пожалуйста, Брайан, я не задержу тебя на долго…
- Ясное дело, придурок! Ты ведь мне еще не заплатил, чтобы отнимать драгоценные минуты…
- Брайан, я должен тебе сказать…я хотел…
- Ой, да отвяжись ты от меня, хренов поэтишка! Знаю я, что ты живешь мною, дышишь мною, хотел бы быть моим чулком или шампунем для волос, но ты всего лишь жалкий червь, хотя так и быть, я разрешаю поцеловать тебе свой ботинок! Заодно и пыль сотрешь. Ну же! Целуй быстрее.
Джон опустил глаза. Молко явно вел себя не как герой его романов.
- Я понимаю, что тебе тяжело жить здесь, поэтому ты надо мной так жестоко смеешься…
- Ты понимаешь? Ха, ты понимаешь…Сука, ну поделись же со мной, как ты меня понимаешь! Тебя что, тоже трахали в задницу старые вислозадые козлы? Твою нежную белую кожу лапали заскорузлые руки дальнобойщиков, дышащие перегаром тебе в спину? Тебя называли последним выблядком, заставляя целовать грязь? Тебя тошнило кровью, после того как ты перебрал наркоты? Да что ты, говнюк со своими высокопарными стишками, можешь знать?
- Что ты одинокий, обиженный и тебе отчаянно не хватает истинной любви.
- В гробу я видел твою истинную любовь, слышишь?! Мне денег настоящих не хватает, урод! У тебя они есть? Ты можешь мне их дать? Это спасет меня гораздо больше самой огромной и чистой любви в мире!
Джон знал, что книгу свою драгоценную напечатать уже никогда не удастся. Но в последние дни он хотел быть счастливым со своей Музой. Хотя бы чуть-чуть. Поэтому уверенно сказал:
- Есть.
На лице Брайана проснулся интерес. Не меняя презрительной усмешки на губах, он спросил:
- Ну и сколько же ты готов отдать за…Богиню??
Лавери побледнел еще больше, лишь с щек не сходил чахоточный румянец. И он тихо прошептал:
- Я хочу быть твоей землей, сплошными розами,
Чтоб ходил как по траве по моим щекам с блестящими слезами…
- Ладно, только избавь меня от этой своей занудной лирики. Давай уж сколько есть.
Пересчитав деньги, Молко стал гораздо любезнее.
- Это все, что мне от тебя нужно. Итак, а каких услуг ты от меня хочешь?
*****
Закрыв от наслаждения глаза, Лавери прикоснулся губами к обнаженному плечу Брайана. Затем он провел языком по всей линии его позвоночника, остановившись у еще упругих выпуклостей. Он любовался всем его телом, желая не пропустить ни одной его родинки, ни одного изгиба… Его белые руки с тонкими, красивыми пальцами ласкали Брайана, с любовью и нежностью…сколько тепла, было в этих прикосновениях…Джон повернул к себе лицо Молко и крепко, долго целовал его губы, его шею…Пока страшный кашель не прервал эту идиллию. Молко тут же очнулся:
- Давай быстрее, а то еще подохнешь тут на мне…
- Любимый, как сладок твой голос…
Джон не спешил. Он растягивал свое счастье, чтобы, умирая, помнить лишь эти самые лучшие минуты в своей жизни.

…Брайан удобно раскинулся на постели, пуская дым в потолок. Первый раз, наверное, он не чувствовал себя вещью. Он не чувствовал себя одноразовой тарелкой, использовав которую, тут же выбрасывают…Поначалу, конечно, его раздражала эта медлительность Джона. Он к ней просто не привык. Ну уложил бы, оттрахал как следует и пошел бы, цветы поливать, да книжки писать, чего сопли разводить…Но постепенно Молко понимал, что им наслаждаются…Им восхищаются. Им любуются. Брайан внимательно посмотрел на Джона, в тот момент что-то усердно строчившего на бумаге. Эх, были бы у него деньги и одежда поновее, он был бы похож на благородного дворянина! А такого бы Молко не пропустил мимо! Правильное, утонченное лицо, бледная из-за болезни и недоедания кожа, на которой ярко выделялись блестящие, живые зеленые глаза, а эти нервные, порывистые движения и такой одухотворенный, будто уже на небесах…Брайан беззвучно засмеялся. Подцепить такого олуха, со столь загадочным и удивительным внутренним миром! Но ему было плевать на сердце и душу Джона. Плевать на его высокие чувства. Брайан не стремился заглядывать внутрь себя, ведь там было пусто. Хотя нет! Там была прожженная, изъеденная болью душу и оплеванное, искалеченное холодное сердце. Брайану казалось, что если он когда-нибудь снова сможет заплакать, то из глаз его покатятся не слезы, а маленькие льдинки.
- Эй…Слушай, Джо! Или как там тебя, Джонатан…неужели ты…как бы это…ты действительно можешь любить меня?
Лавери оторвался от творческого процесса и откровенно посмотрел на Брая. Как же он все-таки цепляется за жизнь, которая уже давно не принадлежит ему. О Боже, как не хочется умирать! Как можно умереть теперь, когда это создание из звезд, воздушных облаков и неземной красоты так просто курит на твоей кровати!
- Да Брайан, я люблю тебя.
Брайан устало закрыл глаза, и сейчас его лицо казалось гораздо старше и совершенно серьезным.
- Ну и кретин. В конце концов, давай говорить правду…я зарабатываю на жизнь проституцией («притом, раз начали говорить правду, не скажу, чтоб это дел было особо прибыльным – это я для тебя поднял расценки», - в уме проговорил Молко). Я сижу на наркоте и за дозу готов пожертвовать и своим и чужим. У меня нет в жизни других ценностей и привязанностей, мне хватает того, что я чувствую, когда опиум начинает действовать…- Молко замолчал на секунду. – Меня нельзя любить. Сегодня ты за меня заплатил и я с тобой, но завтра я буду уже с другим.
- До завтра я могу не дожить, но я благодарю Бога, что сейчас ты рядом со мной.
- Проклятие, а ты не можешь попросить боженьку, чтобы с неба посыпался мне кокаин? Я бы тоже больше ничего не пожелал…Ты дурак, Джон. Хотя, не будь таких как ты, я голодал бы…Скажи, когда ты спал со мной, ты не чувствовал, как пачкаешься в грязи?
- Нет, мне было так хорошо, будто я уже в раю.
- Ты душевнобольной. И в рай не попадешь. Потому что трахал меня! Но мне все равно, что с тобой будет…только не пиши в своих мемуарах, что я поломал тебе жизнь, иначе я просто скажу, что ты мне мало заплатил…
- Неужели тебе нравиться говорить все эти гадкие, гнусные вещи?
- Я хотел открыть тебе глаза. Пробудись, слышишь!
- Спасибо, но я вижу тебя, то, что ты сейчас сидишь передо мной и этого мне достаточно!
- Осел, однозначно. Ну раз ты такой необидчивый и терпеливый, можешь поцеловать меня в макушку и я пошел.
- Как? Куда?
- Пить и трахаться.
- Но…умоляю…
- Дорогуша! Ты ведь меня любишь? А кто любит, тот простит!
За несколько минут, Молко накинул на себя одежду и, запихнув в рот очередную сигарету из пачки Джона (а заодно и всю пачку упрятав в карман куртки), поспешил к выходу, но остановился у двери и изрек:
- Не убивайся, душа моя. Там в пепельнице остались окурки, на них следы от моих губ. Можешь целовать их или положить как бриллиант под стекло и любоваться целый день! Не скучай! – с диким хохотом, Брайан скрылся

Лавери еще долго не мог прийти в себя и сидел в оцепенении, наблюдая на недокуренную сигарету, от которой все еще шел голубоватые дым. Ему было очень больно и грустно. Но не от той грубости, которой он наслушался от Брайана, а оттого, что также догорает его жизнь, как эта сигарета…и совсем скоро он сможет слышать ни голос Молко, ни видеть его лицо, ни прикасаться к нему…его руки, сегодня ласкавшие Брайана застынут навечно и превратятся в кости, а губы и глаза сгниют, или их съедят черви…куда, куда же полетит его душа, если Брайан будет здесь, как он может его оставить…о нет, что же он такое думает! Брайан должен жить, а он…
Джон закашлялся, оставляя на платке капли крови, напоминающие ему о смерти…Молко ушел и писать он больше не мог. В комнате снова стало уныло и холодно. Просидев за столом больше часа и не написав ни строчки, он подошел к самой двери и прислонился ухом к старому дереву. Он будет ждать его. Лавери сел на пол и, закрыв глаза, напряженно вслушивался в происходящее за пределами его квартиры. Ему не хотелось отрывать от двери и даже включать свет, так как он боялся, что пропустит, не услышит шаги Брайана. Богиня…она обязательно вернется. Джон смотрел на пол, вспоминая, что сегодня по нему ходил Брайан…Брайан…Джонантан ласково коснулся пальцами шершавой поверхности двери… Сейчас…Он придет. Всем телом вжавшись в несчастную дверь Джон слушал…слушал пустоту, пока шел один час за другим. Но он верил, верил, что Молко еще вернется! И вдруг Лавери подскочил. Он услышал! Да, это его шаги! Да, да, конечно это был Брайан! Он пел…Ох, как он прекрасно пел! Боже, он словно чувствовал его! От нахлынувшей волны счастья, Лавери не мог терпеть и распахнул дверь навстречу Молко. Он наконец-то дождался его! Но где же? «Брайан! Брай, любимый!, - крикнул Лавери. - Брайан…» - повторил он, но никто не ответил…Было темно и тихо, он ошибся. Никого. Что-то подкатывало к горлу Лавери, он стал задыхаться, и кровь хлынула из его рта… «Чертова болезнь», - подумал Джон, немного испугавшись и ложась прямо на пол, не смея отойти от двери, так что кровавое пятно расползалось повсюду… Ничего, ничего, сейчас придет Брайан и все пройдет. Он все равно будет ждать. А если он вдруг случайно уснет, то когда вернется Молко, он откроет дверь и ударом тут же разбудит его. Джону понравился такой план и хоть кровотечение не успокаивалось, он верил, что еще разок увидит Брайана перед смертью. Ему становилось все хуже и хуже, он чувствовал, как погружается в глубокий сон, но продолжал мечтать о том, как снова будет целовать своего ангела…какие стихи он может написать своей прелестной Богине…Когда он придет…лишь бы он пришел…

Но Молко надумал вернуться к Лавери только через два дня. Он чувствовал себя превосходно, так как ему удалось достать «гарри» и доза действовала просто волшебно. Летящей походкой, в отличном настроении он направлялся к квартирке Джона. Он еще успел выпить по пути, так что был готов любить сейчас даже этого мечтательного придурка…Брайан не хотел думать, что слова Лавери как-то тронули его, а просто он пользуется им, его постелью и тем самым делает ему одолжение, что конечно весьма великодушно с его стороны. Но прямо у самого дома неудавшегося поэта он заметил нечто странное. В кучу столпились все знакомые проститутки, пьянчуги и прочее отребье общества. Молко подошел поближе и был поражен тем, что все говорили шепотом и он различал в этой толпе даже всхлипывания. Брайан уверенно распихал локтями ноющих дешевок и оборванцев.
- Эй, крошки, что, мать вашу, такое происходит? А ну, пропустите меня вперед!
Женщины тут же расступились молча и мутными глазами с упреком смотрели на Брайана. Молко тут же вспылил:
- Что, блядь выставилась, а? Как ты на меня вообще смотришь, стерва! Да я…- Молко замахнулся для оплеухи, но рука его повисла в воздухе. Голова закружилась. Прямо около дома стоял дешевый, сколоченный из полугнилых досок гроб. Брайан неуверенно подошел к гробу и чувствовал, как немеют ноги, а затем и все тело.
- Боже…Джон…- не узнавая своего голоса прохрипел Молко.
Лавери лежал в дешевом гробу в той же одежде, в которой видел он его в последний раз, только на рубашке были засохшие пятна крови. Никто даже не переодел его. Брайан с ужасом вглядывался в еще красивое, такое худое и измученное лицо. Но ведь когда он уходил, Лавери еще писал, еще был жив…Ему стало так страшно, что вот этими синими, трупного цвета губами Джонатан еще совсем недавно целовал его. Смерть была так близко, что он почувствовал ее дьявольский шепот совсем рядом…
- Не смей упоминать имя Господа, ты, как ты имел смелость еще прийти сюда! – прошипела высокая и костлявая проститутка по имени Шаден, с ее лицом и гниющим от сифилиса носом она вполне могла олицетворять Смерть…ужас пробирал точно.
- Я…я не знал…я не виноват.
- Нет, это ты, ты убил его! Ты бросил его подыхать у самой двери! В тебе нет ничего человеческого, подонок!
- Я…я ничего не делал…я здесь ни причем…
- Ты и совесть свою продал, гаденыш! Он был болен, а ты добил его. Ты всегда издевался над ним, мы видели! А ведь он единственный, кто действительно любил тебя, суку неблагодарную! Ублюдок! У тебя нет ни чести, ни сердца!
Брайан растерянно смотрел вокруг. Все его самообладание и позерство исчезло. Никто не сочувствовал ему, никто не пытался защитить его. Даже в глазах этой падали он был самым последним ничтожеством.
- Да, Брайан, - подтвердила другая женщина в рыжем парике, - мы видели, как он ползал за тобой, а ты смеялся над ним и обдирал его. Он умер на полу у самой двери, потом что ждал тебя, пока ты за его счет накачивался наркотой. Соседка слышала, как он звал тебя. И ведь он даже стихи тебе писал и уж лучше, чтоб подох ты, Брайан, вместо него. У Джонатана была добрая душа, ты же свою продал Дьяволу! Убирайся отсюда! Ты – чудовище! Тебе не место даже здесь! Ты убийца!
- Мразь, - процедила Шаден.- Мы тебе больше не компания. Катись отсюда, дрянь.
Вся толпа демонстративно отвернулась от него, многие опустили глаза, не желая больше даже смотреть на него. Молко не мог двинуться с места. Тогда та проститутка, с рыжими волосами подошла к Брайану, и, сунув ему в руку какие-то листки прошептала:
- Пусть тебе каждую ночь снятся кошмары, а эти слова жгут твое черствое сердце.

И Брай, все еще не в силах прийти в себя, быстро зашагал прочь, свернув в какой-то переулок и продолжая сжимать в руке непонятные листочки. Не может быть, не может быть…он не убийца…ведь ему нет и 18 еще, и что он видел перед собой…что он видел внутри себя…это страшно. Нет, нет…он не виноват…Молко развернул бумажки. Там были стихи. Стихи Джонатана, которые он писал своей Богине…ему, Брайану…


Слезами омою твои нежные пальцы
Пальцы подонка – слезами страдальца.
Любимый…как много я готов отдать тебе:
Рассудок растоптанный
В кровоточащей мгле,
Волною бурлящей
Приникнуть к заре,
Остаться лишь пеплом, скользящим на дне…
Несущим печаль
К стеклянным зрачкам,
Губы свои прижимать
К твоим волосам…
Но сколько раз мне придется умирать,
Чтобы все, что было моим,
Могло и твоим стать?
Своей чистотой,
Кинутой в грязь
Мне бы подняться над небом,
Вихрем кружась…
Любимый, что можешь дать ты?
Искусную ложь плести как венки?
Своей красотой убивать не щадя?
Что можешь дать ты?
И что могу я…

*****
Я упал
Прямо перед тобой.
Я еще не в гробу,
Но уже не живой.
Я влюблен и убит тобой.
Милый друг, как просто ты уходишь
Быстро продаешься, чувства комкаешь
До боли доводишь и смеешься,
Грехами окружен, пороку отдаешься.
Я не могу превратить тебя в Искусство
Я не могу поднять тебя до Небес
Я не хочу, чтобы тебе было грустно
Но мне не нравиться твой мир наркотических чудес
Я упал.
Я упал к твоим ногам.
Можешь это не заметить,
Но я буду ползти по твоим следам,
Чтобы с тобою смерть свою встретить.
Юность, жизнь, они с тобой,
Я ничего у тебя не отниму
Я буду тихо лежать у твоих ног
Забыв про лето и зиму.
Иной мир несет с собой покой,
Я покоя не хочу.
Слышишь, слышишь, мой родной
Смерть со мной, но я люблю…

*****
Я мну в руках цветы.
Я отрываю их лепестки.
Я не бог, чтобы терпеть блеск твоей красоты.
Рвет душу от невыносимой тоски.
Мы стали с могилой близки
И на кладбище лилий ростки
Прикасаются к щекам моим, но не ты…

Кровь выходит из меня
А любовь уйти не может.
Жизнь легко покидает, болью звеня,
А страдание остается все одно и то же.

Ты побудь со мной немного…
Умоляю, несколько минут побудь,
А когда увижу я в небо дорогу…
Что ж, можешь сигарету зажечь и труп мой пнуть.

Ты не запомнишь, я точно знаю
Ты не запомнишь ни лица моего, ни как меня зовут
Ты героиновая Венера с кетаминовыми глазами,
Знаю, знаю…
А мне бы только поцеловать…
Твои руки, твои плечи…
Хоть что-нибудь.

*****
Ты лежишь на грязной постели, где раньше прыгали клопы
Ты лежишь – тело из звезд и глаза из стали,
Ты лежишь – сплошное совершенство, от головы до кончиков стопы
Ты дышишь…а мои легкие уже дышать устали.

И дымиться твоя сигарета,
Словно утренний вьется туман,
Но я не первый вижу тебя раздетым
Знаю, каждое твое движение – блестящий обман.
Ни деньги, ни чувства, ни повесть о боли
Не сможет тебя ко мне привязать
Вдыхая снег, теряешь остатки воли
А меня, так тебе особенно легко потерять.

Чумными губами касался я продажного, изящного тела,
Дрожащими руками прижимал тебя к себе…
Так птица когда-то в высь летела
Пока смерть ее не потянула к земле…

Жаль, что я так мало прожил
Жаль, что время мне нельзя купить,
Мне лишь бы запомнить запах твоей божественной кожи
А потом уж можно и глаза закрыть…

*****
Придет моя пьяная курва,
Забывшая совесть и бога
Красивая, дрянная оторва,
Приносящая прибыль без налога.
Придет, и сквозь винный туман
Начнет искать под подушкой
Свой героин, свой обман
И будет цветастой игрушкой
В руках наркотичного сна.
Найдет, упадет, глаза закативши
И нет ему дела что
В другом углу лежит человек остывший.
Растает доза в вене,
Посмотрит глазами мутными,
А скачут от трупа желтые тени
Растекаясь по стенам, словно ртутные.
И шмыгая носом, в испуге он вздрогнет,
Затем растянувшись в улыбке…
Откинув голову, наверняка вспомнит,
Что слишком много вколол по ошибке.
Грязную песнь улиц напевая,
Повернется шалава, и спокойно уснет.
Пока он смерти не замечает
Смерть к нему уверенно идет.

*****
Я прощаюсь, но ты еще долго живи…
А если не долго, то знай:
Умерщвленные верой гаснут лучи,
Ангелами уносимые в Рай.
Когда тебе больно – кричи,
С немым сердцем не умирай.
Твои страдания сопутствуют тоске
Проданное одиночество несет безнадежность
Береги любовь, распятую на кресте,
Если любить тебе дали возможность…


У Брайана не хватило терпения дочитать до конца. О, ужас! Какое бездарное нытье! Теперь понятно, отчего ныне покойного Лавери нигде не хотели печатать! Это же просто отвратительно и нелепо! Мрак! Да если бы каждый, кто хоть раз меня трахнул, сочинял бы подобного рода слезливые, позорные стишки, наше захолустье превратилось бы в город поэтов… причем бездарных! Я так тоже сочинять могу…ну вот, например…

Лежат ублюдки на полу
Их всех оттрахал я.
Тараканы на героине бегают по столу
И вся моя жизнь тараканья…

Молко стало смешно. Да уж, признание ему обеспечено! Брайан с отвращением скомкал исчерканные вдоль и поперек листки и, состроив привычную, выразительно-презрительную гримасу, выкинул то единственное, что осталось от Джонатана. Бумажка попала прямо в лужу и, увязнув в грязной жиже, быстро размокла, а буквы расплылись…рукопись не подлежала восстановлению, остальные страницы же просто унесло ветром… Брайану было жаль. Нет, не Лавери с его проклятыми стишками, а себя. И надо ж было этому влюбленному олуху так быстро окочуриться. А он, как всегда виноватый! Но почему? Он застрелил его из обреза или задушил бельевой веревкой? Он что, просил его: «Джонни, сдохни у двери, пожалуйста!» Но ведь не мог же он, в самом деле, за те гроши, которые ему оставил Лавери, быть еще и сиделкой для него. Так этот бездарщина к тому же стихов, видите ли, насочинял целый ворох. И нахрена? Кто его просил? Неужели этот идиот думал, что я буду свято хранить его каракули около сердца?! Черт, да это дерьмо даже продать никому нельзя…И кто придумал искусство? Сплошная бесполезность…Да и что такое искусство, если его всегда можно купить, также как и проститутку. А если искусство не продается, то его все равно можно купить…за очень большие деньги. Не искусство, а те же самые сутенерские торги, кто свою девицу продаст подороже, тот и талантлив…И вот теперь скажите…
Оглушительный удар по ребрам быстро отвлек Брайана от философии. А голос, похожий на завывание ветра в сточных трубах, вежливо произнес:
- Ну все, малыш, пора расплачиваться…
Далее крепкий удар пришелся по животу, отчего Молко упал на колени, не в силах даже кричать от боли.
- Маленькая педовка, сейчас дядя прокатит тебя на машине.
Для звуковой изоляции Брайану засунули в рот кляп, бывший какой-то мерзкой тряпкой по внешним и вкусовым качествам напоминавшей кусок штанины, наверное, бомжа или дворника. Молко крепко связали руки за спиной и запихнули в машину, предварительно стукнув головой об дверь. Он не знал, куда его везут, но догадывался, чего от него хотят. Его долги за наркотики ощутимо выросли, и того, что он приносил, было явно недостаточно, чтобы покрыть крупный долг, который усугублялся с каждым днем.
Его привезли на кладбище – любимое место разборок местных мафиози и вывалили на землю, пнув по каждой почке два раза.
«Так-с, сейчас меня присоединят к какому-нибудь покойнику и все. Вот крыша дома моего. Сверху травка начнет расти, вороны будут каркать, а я здесь буду отдыхать, значит…Как от Лавери ушел, так я к Лавери пришел! Трижды проклятый поэтишка, прицепился ко мне, всю жизнь под откос пустил, что б ему неладно…чтоб ему даже в своем холерном раю меня хотелось и не моглось!».
Но тут Брайан увидел того, кому был обязан своим пребыванием в таком приятном, романтичном месте. Его встречал Дон Стивон собственной персоной, глава сицилийской мафии, каким-то образом оказавшийся в этом европейском городе.
Две тумбочки (шкаф-купе нафиг), гориллы от природы и по призванию, с адским ревом накинулись на Молко как стервятники на свежачка. Они «пощипали» его тельце до степени «уже синий, но еще теплый». Били тяжелыми ботинками, били больно и сосредоточенно.
- Стоп, - приказал Крестный Отец. – Видишь, маленькая, прожорливая потаскушка, сколько тебе уделяется внимания! А почему? Потому что тебе же платят за удовольствие (сомнительное, смею предположить) и мне надо платить…А ты итак слишком долго гулял, пташка моя. Тебя предупреждали, что деньги любят своего хозяина, поэтому долги надо платить вовремя…а ты опоздал…теперь ты уже всегда будешь лузером…мне нужны деньги, ясно?
- У меня ничего нет… - сдавленно, еле выговорил Молко.
- Как же так? Задница у тебя есть? И член есть? А денег нет? Что, блядский выродок, может тебе ни того, ни другого уже не нужно, раз ты не можешь зарабатывать деньги?
- Н-н-е-ет…пожалуйста, не бейте меня… не надо …
- Как не надо? А кокс мой тебе нужен был? Помнишь, что ты делал вчера вечером?
- Я…был пьян.
- Правильно. И сейчас я тебе расскажу одну жуткую историю.
Ты наверняка слышал, что мы (имеется ввиду вся мафия), любим совершать сделки без посторонних свидетелей. И вот вчера вечером, я шел по очень темной улице, кишащей разными барыгами вроде тебя. Но это было идеальное место, чтобы заключить договор. Я был в своем любимом, роскошном черном пальто и в черных очках, а со мной шел молодой человек также неброско, но хорошо одет…
Брайан понимающе кивнул. «Что ж, - подумал он, в такое ужасное время даже Крестный Отец никого не удивит своими гомосексуальными наклонностями…»
- Вспомнил, тварь?
- Н-н-е-е-т, я н-не-е пон-нимаю-ю, - Молко действительно не знал, какое отношение он имеет к этим двум богатым педикам – у него таких клиентов не было…Оооо, неужели он по-пьяни пристал к возлюбленному этого гангстера? Оооо нет, не может быть, что же он натворил?? Теряясь в догадках, Брайан сжался, боясь очередного мощного удара.
- Сейчас, сейчас ты вспомнишь, гнида.
…Мы шли и обсуждали транспортировку героина. Тот мужчина, который был со мной, он очень большой человек в наркобизнесе, он не возится с мелочевкой…человек вроде как надежный, но в таких случаях нужно быть всегда предельно осторожным. Он просил у меня два моих частных вертолета и лучших людей для перевозки крупной партии героина. Дело рискованное, но того стоит. В тот вечер мы должны были подробно обсудить детали этой многомиллионной сделки, и прийти к выгодному нам решению. Потому что я не терплю неудач и провалов! И я также ненавижу, когда кто-то мне мешает! – голос Дона Стивона набирал угрожающие обороты. – В тот момент, когда мы уже приступили к расчетам, из-за угла внезапно появляется какой-то грязный, вонючий шарамыжка, мелкий, коротконогий обдолбыш, до нитки пропахший дешевой водкой. Эта помойная сука, спавшая где-то на свалке, кинулась прямо на меня с объятиями и криком: «Мой слаааденький!!!». И тут же этого ублюдка гермафродитного стошнило прямо на мое великолепное пальто!! Не успели мои телохранители подбежать к месту, завидев что-то неладное, как этот сучерогий уеблан (уже похоже на русскую мафию) споткнулся и плюхнулся прямо в лужу, издавая оттуда противные вопли, похожие на хрюканье. Догадываешься, что я был жутко зол…Но я не мог сразу разобраться с этой сопливой алкашней, потому что со мной был важный гость и главное, мое испорченное пальто пришлось выкинуть…Тогда я приказал своим людям найти этого крысеныша во чтобы то ни стало. И знаешь, кто был этот выродок, это чмо гнилое? Тыыыы!!! Ты, сучья падаль!
Разъяренный мафиози больше не сдерживаясь, звезданул ботинком прямо по лицу уже практически обессиленного и обескровленного Молко. Брайановский нос получил такой удар, от которого не излечит ни одна ринопластика. Вид кровавого месива подтолкнул остальных бандюг принять участие в избиении. Над Молко жестоко издевалась четверка угрюмых здоровых переростков. Били куда попало, прыгали у него на руках, ломая кости, пинали по ребрам и почкам, отбивая все. Затем вмешался Дон Стивон, доставая из кармана очередного черного плаща новехонький, блестящий ствол и нацелился на итак разбитую голову Брайана…но вдруг передумал и картинно, очевидно ощущая себя в роли Нео (может и Тринити…), развернувшись, со зверской силой рубанул прикладом ствола прям по челюсти своей жертвы, а затем так отфутболил его бездыханное тело, так что несчастный глухо стукнулся головой о старый, мраморный крест и неподвижно распластался на чьей-то могиле.
Крестный отец, злобно сплюнув, остался доволен расплатой и прохрипел:
- Поспи теперь с мертвецами, блудливая тварь.
Не удостоив Молко больше ни одним взглядом, Дон Стивон быстро сел в машину и колеса мягко покатились по кладбищенской земле…

Крестный Отец ненавидел проституток…Может потому, что был слишком близко знаком с этим ремеслом? Но это уже другая история…

Часть III.


Падая на кровать
Из страданий и страсти
Любил он голову откидывать
На подушку из слез,
Укрываясь болью любовников
Крест омывал в наслаждении.
А в это время тысячи верующих,
Покоренные его красотой,
Молились своему Богу
Пока разбитое стекло впивалось
В преклоненные колени,
Ибо были они рабами
Его святого греха.

Брайану было нестерпимо больно. Именно с болью начался его первый день, когда сознание постепенно выходило из тьмы болезни. Молко чувствовал под собой жесткую, но чистую и аккуратно заправленную постель. Ему было дурно, голова кружилась, ноги и руки было онемевшими, а душе хотелось покинуть это избитое, ноющее, опротивевшее и усталое тело, стать легкой и свободной…Молко плохо помнил, что с ним произошло, и совершенно не знал, где он теперь. Его волновала только боль, которая буквально давила на него. Брайан попытался открыть глаза. Только перед ним была все та же мрачная темнота, обволакивающая все вокруг. Наверное, он слишком долго так лежал, и глаза еще не привыкли к свету, поэтому Молко зажмурился и снова удивленно попытался увидеть что-нибудь. Он моргал, открывал и закрывал глаза, но по-прежнему ни одного предмета не вырисовывалось перед ним. Брайан схватился за лицо руками. Его глаза! Вот они, они целы, вот его ресницы, вот его веки, но почему же он ничего не видит?! Боль в голове еще усилилась. Молко хотел руками разорвать эту пелену, это черное полотно, которое мешает ему увидеть окружающие предметы, ту кровать, на которой он лежит, стены и может, окно…из окна должен струиться свет…Брайан попробовал пошевелить пальцами ног…получилось неуверенно, но все же его конечности были на месте. Но что же стало с его зрением? Боже, боже, нет…нет, только не это…Молко скинул простынь и хотел встать, но был слишком слаб и упал с кровати на пол. Боль не прекращала жалить и пытать его тело. Он ощупал руками пол и затем ударил так, насколько у него хватило сил, словно требуя, чтобы зрение вернулось к нему. Но взамен, к горлу подкатила тошнота, и он просто распластался на полу, не зная, что делать. Он снова прикоснулся к своим глазам…как же так получилось…и память с трудом вернула его к тому моменту, когда удары тяжелых ботинков опускались на него с убийственной частотой, когда сквозь пелену крови он мог видеть перед собой угрожающую сталь оружия, а затем еще один удар…и все…почему его не пристрелили тогда? С ним случилось нечто более ужасное, чем смерть от пули…он ослеп. Он слепой, слепой!! Он никогда не увидит больше ничего вокруг, даже не будет знать, как он выглядит сейчас…стареет ли он, появляются ли у него морщины, хорош он лицом или дурен…а может, бандиты еще и изуродовали его…к лицу прикасаться было больно, пальцами он чувствовал шероховатые следы царапин и очевидно, его лицо было усеяно синяками, но теперь…что ему теперь до своего отражения…память…у него есть только память, которая, к сожалению, тоже не оставила ему слишком много приятного…побег из дома, наркотики, притоны, проституция…и теперь еще слепой…
- Успокойся, брат мой, - раздался чей-то строгий, но приятный голос. – Прими эту кару Господню за свои прошлые грехи, Он отнял у тебя зрение, чтобы ты обратился к своей душе и своей вере. Поверь в силу Господню, очистись от всех своих прежних прегрешений и душа твоя прозреет, ты снова сможешь видеть, а вера в сердце будет вести в нужном направлении.
- А Господь сделает так, чтобы я снова мог видеть для начала глазами, а потом уже душой? – в голосе Брайана таилась явная враждебность ко всем проповедям.
- Все в Его руках. Молись, молитвою смиренной, покайся, проси прощения усердно и искренне, и он услышит тебя…
- Да? Он не слышал меня 18 лет и тут вдруг прислушается? Или мне надо ждать еще столько же, а к тому времени я, может, успею потерять слух или мне отрежут язык, нельзя ли так, чтобы ваш Великий Боже вернул мен то, что забрал именно сейчас! Я не хочу быть калекой, я не хочу быть всю оставшуюся жизнь слепым!
- Ты еще слишком молод и неопытен, брат мой, никогда нельзя ничего требовать от Господа или упрекать его…В своих неудачах виноват, прежде всего, ты сам, и потеря зрения, значит, была заслуженной карой небес. И только Господь поможет тебе теперь обрести покой. А мы постараемся содействовать твоему становлению на праведный путь.
- Карой? Я не сделал ничего! Я всегда был жертвой!
- Задумайся, брат мой, наш Господь справедлив и не наказывает безгрешных. Признай свои грехи, свою вину и покайся.
- Да какого черта!
- Прошу вести себя подобающе в доме Господнем!
- Что? Где я?
- В монастыре. И я буду рядом с тобой, чтобы привести твою душу к Богу…
- Меня что, хотят здесь казнить? В каком это смысле, «привести душу к богу»?
- Нет, конечно нет, мы поможем тебе обрести веру, а с верой и просветленное счастье.
- А, вера…я ни во что уже не верю…ничего не вижу…мои глаза…жизнь кончена – только и успел произнести набор тривиальных фраз Молко прежде чем отключиться. Монах бережно уложил нового, необычного жильца на постель, почувствовав, что этот рано повзрослевший мальчик так исхудал от болезни, что стал практически невесомым.

Два монаха этого монастыря нашли юношу, избитого и окровавленного, на старом городском кладбище (и чего это монахи там делали?). Они были милосердны, как и полагается богоугодным людям, поэтому принесли пострадавшего в келью монастыря, отмыв от грязи и крови, при этом обнаружив скрытую за многочисленными следами от побоев роскошную внешность юного, но грешного дитя. Тогда монахи решили, что это знак Божий, и что они должны сделать так, чтобы эта красота принадлежала только Всевышнему (как еще может послужить тело Брайана лучше не распространяться), поэтому они должны помочь запутавшейся в грехах душе…а может, они думали проще…рядом с таким живописным мальчиком ведь и молиться приятней и все такое…
В дальнейшем стало ясно, что душой этого мальчика и вовсе владеет Дьявол, а телом, очевидно, владела наркота и толпа мужчин, за что Бог и покарал его, лишив зрения…поэтому Брайану еще долго придется идти на пути к очищению и праведной жизни…
Когда Молко более-менее окреп, к нему пришел тот самый первый монах.
- Надеюсь, твое самочувствие уже лучше. Я брат Антоний, а как твое имя?
- Святая блудница.
- Что?
- Ну Брайан, Брайан меня зовут.
- Хорошо, Брайан, сейчас тебя навестит настоятель нашего монастыря, святой отец Георгий, но перед этим разговором ты обязательно должен помолиться и поблагодарить Всевышнего за то, что он даровал тебе жизнь.
- Это еще что? Я не знаю никаких молитв.
- Как? – Монах в ужасе отшатнулся.
- Ладно, остынь, ща придумаю…то есть, это, я пошутил, мне нужно побыть одному, оставь меня, хорошо?
- Конечно, брат мой, я понимаю, - уже более милостиво и спокойно сказал Антоний и вышел из кельи
- De profundis clamavi…- заупокойным голосом начал Молко достаточно громко, чтобы его слышал этот недотепа Антоний и, уловив постепенно удаляющиеся шаги, быстро продолжил – Dear God, тыры-пыры-трали-вали и все такое. Amen! – на этом брайановская молитва закончилась, и Молко сильно хотелось закурить, а еще лучше заполнить вены «гарри», но странное было чувство, он понимал, что его переломало, и что сейчас у него есть шанс освободиться от зависимости, только был ли в этом смысл? Были лишь факты, что он слеп как крот, а в такой дыре и ширялово неоткуда достать. Может, и вправду помолиться? Тьфу, какая нафиг молитва, когда ему нужна лишь одна доза, чтобы темнота не казалось такой ужасной, чтобы тело было таким легким, что могло взлететь…как он снова хотел подняться, ощутить эйфорию оттого, что ты на вершине, пусть это продлится недолго, но что ему еще остается делать…ему стало казаться, что без дозы его настигнет то же чувство, когда его били…чувство, когда тебе выворачивают суставы…Как это объяснить святому отцу? Сказать «Отец, вы случайно не держите кокса или герыча для новообращенных в религию?». Черт. - Брайан злился. – Иисус не был слепым наркошей, чего он страдал? А вот его собственное тело еще несколько дней назад болело так, будто его точно с креста сняли. - Молко вспомнил о мафии. – Нужно спросить у Антония, есть ли такая молитва, которая убережет меня от Дона Стивона, если он узнает, что я жив…Вот хрень, почему его подобрали эти святоши, а не сатанисты или какие-нить ведьмы. Опять не повезло!
Не успел Брай выругаться, как дверь открылась, и вошел пузатый, с раздобревшим лицом святой отец, складки тройной подбородка которого скрывали шею.
- Я хочу поговорить с тобой, сын мой.
Брайан не мог видеть всего пышного телесного великолепия этой откормленной тумбочки, но чувствовал, по тяжелым шагам и дыханию, что праведности и образцовости скромной жизни затворника в нем лишь немногим больше, чем в уличной проститутке.
- Ну, валяй.
- Сын мой, ты не случайно оказался в приюте Господнем, это знамение свыше. Ты мог бы погибнуть от ран и побоев, но Его воле ты попал в этот благословенный монастырь. Я уверен, Господь хочет видеть тебя в рядах своих верующих. Но откровение Господне не сразу откроется тебе. Ты несешь на себе проклятие своей недобропорядочной прошлой жизни, которую ты вел и нечистая сила все еще управляет твоими помыслами, но усердный труд, молитвы и смирение помогут тебе найти верную дорогу к Богу. (При слове «дорога» внимание Молко на секунду возвратилось к речи святого отца, но при слове «Бог» его интерес тут же померк). Поэтому каждый день ты должен молить Его о прощении и начать вести новый образ жизни, строгий и богоугодный. И когда Всевышний простит тебе все твои грехи, твоя мятежная душа успокоится и обретет счастье веры…ты будешь наслаждаться общением с Богом, ты будешь чист и исполнен духовного света, сын мой.
- Фигасе! Это что ж получается, если я буду просить прощения за каждый свой грешок, я никогда не выйду отсюда! (У Молко неприятно всплыли те воспоминания, когда он встречал в городе монахов или монашенок, шлепал их по заднице, игриво улыбаясь, и кидал им фальшивые монеты и упаковки из-под презервативов в ящик для пожертвований).
- Обретя Бога, ты обретешь новый дом. Мы, верные рабы Его, поможем тебе пройти этот нелегкий путь…
- Чего? Бога тоже надо обслуживать? Я бесплатно не работаю, пусть сделает меня снова зрячим!
- Скверный мальчишка! Ты так долго занимался постыдным блудством, что теперь несешь заслуженное наказание! Мы искореним зло в тебе, потому что милостивый Господь хочет видеть тебя своим послушником. И ты должен будешь посвятить всю остальную жизнь служению Ему. И это будет для тебя высшее благо!
- Так, ты на меня свои обязанности не перекладывай, святой отец, договорились? Лучше вот, посмотри на меня.
- Что такое, сын мой?
- Как я сегодня выгляжу?
- Это недостойный вопрос! Самолюбование – это грех.
- Как я могу собой любоваться, если я не вижу, что со мной стало? Говори, как я выгляжу? Что с моим лицом, моей кожей, моим телом? Оно изуродовано?
- Ты прекрасен сын мой, как и любое другое создание рук Божьих.
- Ты, сукин сын, а не я, ты можешь мне сказать, что с моим лицом? Оно отвратительно настолько, что ты не можешь мне признаться?
- Тебе нужно еще долго работать над собой, сын мой и не прекращать молиться ежечасно. Завтра рано утром тебя отведут ко мне в келью, так что ты должен хорошо подготовиться к исповеди. Помни, Бог не оставит тебя, он всегда рядом…
- Бога с нами сегодня здесь нет, и со мной его не было никогда, вот что я знаю! Так я и поверил в ту дребедень, что ты мне тут наплел, папаша, - беззвучно проговорил Брайан, когда святой отец уже закрыл за собой дверь. «Много работать над собой»…Значит, я все-таки ужасно выгляжу…Как узнать, как увидеть, что стало с моим лицом? Молко представил себе синяки и шрамы поперек его когда-то привлекательного личика с ямочками на щеках…ну ничего, сейчас есть пластическая хирургия, всякая там ринопластика, подтяжка век…хирургия…а на кой хер ему эта хирургия, когда он сидит слепой в клетке для божественных мышей? Кто или что может помочь ему? Он одинок здесь в своем горе…он снова одинок и беспомощен, как тогда, в школе…как и всю его жизнь… Исповедь…исповедь…Теперь это так называется у священников? Вот лицемеры поганые!

Но все ж, на следующий день Брайан не брыкался долго и поплелся вместе с монахом на исповедь, хоть ему все еще трудно было ходить. Он даже придумал, что если исповедь действительно предусмотрена, то он выделил в своей биографии особенно красочные моменты, например, как однажды его изнасиловал один немец (походивший на монстра-гестаповца) и затем помочился ему на грудь…но вдруг, поняв, что к нему никто не станет домогаться теперь, его душа так заныла и застонала, что Молко не сдержался и понес жалостливо плести печальную повесть о своей жизни, начиная от скромных юношеских желаний и заканчивая трагичной связью с неудавшимся поэтом.
- Как же, сын мой? Это же содомия! Как ты мог грязно совокупляться с себе подобным! Это же тяжкий, тяжкий грех!
- Но он хорошо заплатил мне, святой отец.
- Любовь за деньги – это подло и низко.
- Но выгодно, согласитесь.
- Ты самый жуткий грешник, которого я только видел! Как ты мог так слепо следовать искушениям и потворствовать темным делам Дьявола?
- Но ведь в Библии сказано: «возлюби ближнего своего».
- Так ты же продавал любовь!
- Зато я никому не отказывал в ней, потому что когда-то в ней отказали мне!
Но, вовремя спохватившись, какие последствия потянет за собой его откровение, Брайан обреченно произнес:
- Я хочу исправиться, я буду стараться, и я очень хочу, чтобы Господь услышал меня…прозреть бы, а? Как вы думаете, он поможет?
Святой отец был настолько поражен рассказом Брайана, что уже не слышал его последней фразы, а, нахмурившись, трижды освятил его крестным знамением, хоть Брайан и не видел всей этой процедуры, так что на него это никак не действовало.
- Молись Богу, он простит, только открой ему свою душу и сердце…иди и помни, Бог простит, если ты заслужишь Его прощение!
Для Брайана не составило трудности пообещать, что впредь он никогда не поддастся соблазну, и будет следовать всем Божьим законам (если его будут хорошо кормить и давать то же вино, что и вчера на ночь). И все-таки, уже перед сном Молко вспомнил о своей исповеди и почувствовал какое-то уважение к Богу. «Это ж надо, терпеть таких как я. Другой бы пристрелил, а он прощает…Чудак, честное слово» - с этими мыслями Брайан забылся тревожным сном, так как по ночам его стали преследовать жуткие кошмары, в которых лишь одно нравилось Брайану – они были красочные…
Однообразно стали проходить его дни и ночи в монастыре, он всячески увиливал от обязанностей и мысленно возвращался к той самой разборке на кладбище…почему его не убили? Это был бы самый благородный поступок Дона Стивона. Почему ему выпала горькая доля мучиться всю жизнь? Уж лучше бы он присоединился к Джону, чем влачил это существование в постоянной тьме, даже в храме Божьем не было разницы, на него не снисходило просветление, он все равно ничего не видел…он был обречен на мучительно яркие кошмары ночью, разочарование утром, и как последствие этого – молитва. Брайан стал стараться быть ближе к Богу, посвящая его во все тайны своей жизни, вплоть до самых мелочей. Он тосковал, сокрушался, просил отнять у него жизнь как-нибудь быстро и безболезненно…также Брай рассказывал, каким был завтрак, обед и ужин в монастыре, кислое или отдающим бочкой ему подавали вино, и как порой к нему нежно прикасается брат Антоний, когда он случайно засыпает и начинает храпеть на заунывных проповедях…и даже рассказывал, что ничуть не скучает по животному, быстрому сексу, уж лучше твоя собственная рука, чем какой-то грязный ублюдок на тебе…

Так Молко скучно протянул в монастыре больше года в попытках облагородить свою душу и считая, сколько грехов он уже отмолил и сколько ему еще придется отмаливать, так как больше ему деваться было некуда.
Но Судьба не желала спокойной жизни для Молко, слишком ей нравилось потешаться над Брайаном, беспечно играя им в своих руках как куклой.
Теплой летней ночью Молко приспичило в туалет. Проблема была в том, что его ночной горшок, который был поставлен специально для Молко, он ради потехи выкинул в окно, когда заслышал под своим окном разговор монахов, которые его откровенно недолюбливали. Он потом объяснил падение горшка тем, что сам Господь требовал освободить его комнату от нечистот, вот Брайан под влиянием голоса Божьего и избавился от отходов прям на головы монахов, причем с удивительной точностью, за что те стали видеть в Брайане дьявольскую сущность еще больше. Так как выводом из этого всего служило лишь одно – Молко срочно хотелось справить нужду, а было негде. Тогда Брайан, в своей пижаме (точнее так он называл позаимствованную у монашенок ночную рубашку до пят) решился на отчаянный шаг. Он тихонько, ощупывая каждый миллиметр перед собой и чувствуя всю свою ущербность, в кромешной тьме вокруг и в глазах, осторожно пошлепал по витиеватым коридорам монастыря, со страхом преодолевая лестницу, но все же продолжал двигаться по знакомому на ощупь пути на улицу, хоть он и редко проделывал такие маршруты самостоятельно. Наконец, Молко шагнул босыми ногами на землю, которая еще не успела отдать тепло дня, и пытался теперь пробраться к ближайшему кусту. Молко свернул налево, где по его смутным знаниям, он когда-то цеплялся за какие-то ветки, и по идее, здесь должна быть аллея, ведущая в сад. Брайану казалось, что именно по такой аллее он и идет. Но, пройдя уже достаточно, Молко так и не нащупал ни одного деревца, поэтому плевал на все и решил прям тут же исполнить свое желания. Задрав кое-как полы длинной ночной рубашки (мысленно брюзжа на монашенок за то, что они не носят штаны), Брай наконец почувствовал невероятное облегчение, и поправив платье, пытался сориентироваться, чтобы найти обратную дорогу, как вдруг вздрогнул от хрипловатого, необычно волнующего голоса. Ушами Брай улавливал в последнее время некую суматоху по поводу приезда одной очень важной персоны. Их монастырь должен был посетить Кардинал, который делал объезд самых старейших католических монастырей, чтобы сообщить об их состоянии и положении дел самому Папе, также Кардинал должен передать настоятелю монастыря кое-какие поручения из Ватикана. Поэтому даже самые степенные монахи суетились в меру своих возможностей, подготавливаясь к этому грандиозному визиту, а Молко все никак не мог засечь фишки, нафига сюда прикатит какой-то маразматичный гусь в красной шапке. Брайану даже смешно становилось от этих мыслей, он так и будет называть Кардинала «Красная Шапочка». Но Брайан никак не мог догадаться, что перед ним сейчас стоит тот самый гусь, Его Преосвященство, Кардинал собственной персоной. И он вовсе не был маленьким, лысым старичком с трясущимися руками и провалами в памяти. Своим ростом Кардинал чуть ли не уходил в поднебесье. Это был высокий, статный мужчина, не лишенный спокойной грации и некого просвещенного, мудрого изящества во всем, что он делал. Его лицо редко тревожили эмоции, а глаза всегда смотрели прямо и проникновенно. В каждой черте его лица, в каждом движении, будь то взмах руки или поворот головы, было нечто великое. Поговаривали, что он всегда любил Бога больше, чем собственную мать и не уронил ни на одну женщину какого-нибудь недостойного взгляда, и уж тем более не делал им предложений более тесного и интимного характера, кроме совета исповедоваться. Он не был замешан ни в одно темное дело, и его вера была непробиваемой, непреклонной как скала, за что многие его даже побаивались. Он был слишком праведный, слишком святой и настолько преданный Богу, что даже самые ревностные служители католической церкви почтенно склоняли перед Кардиналом головы.

Кардинал приехал в монастырь ночью и распорядился, чтобы никого не тревожили, кроме двух человек, которые отведут его в келью. Для Кардинала давно уже была готова самая просторная комната, но, зная, что Его Преосвященство не склонен к излишествам, ее также скромно убрали, как и все остальные монашеские жилища. Кардинал не спешил ложиться, хоть поездка была утомительной, он сразу пожелал отправиться в часовню, стоящую отдельно в саду. И когда он уже приближался к часовне, то увидел около нее какое-то призрачное, белое сияние.
- Святой Дух! – не смел поверить своим глазам Кардинал.
Святой дух совершал какие-то странные колебания, будто еще не приспособившись к земной атмосфере. Но когда Кардинал подошел совсем близко к странному своему видению и тут же упал на колени, то был слегка удивлен. Святой дух материализовался в тело прекрасного, темноволосого юноши, лет 19, облаченного в женскую пижаму, который неуверенно стоял на земле босыми, изящными ногами и ощупывал руками пространство вокруг.
- Я ждал твоего появления, - произнес дрожащим голосом Кардинал все также стоя на коленях. Я верил, что Всевышний пошлет мне знак, я ждал этого всю свою жизнь! О, прекрасное творение рук Господа, я так долго молился, в надежде увидеть тебя и вот!
И тут, на Кардинала снизошло озарение…это знамение - единственная возможность прикоснуться к Богу. Теперь он может познать Святого Духа во плоти.
Брайан был испуган и растерян, поэтому ко всему прочему еще и онемел оттого, что нащупал у человека, стоящего перед ним на коленях маленькую отличительную шапочку сами-знаете-кого.
Но ему не пришлось ничего говорить, так как Кардинал нежно взял его за руку, и промолвив: «Я готов» провел Брайана в часовню. Тут уж он добровольно сделался немым. Он прижался к стене часовни в жутком страхе, что сейчас его будут пороть за все грехи. Нужно, нужно было больше молиться! Но когда Брай понял, что именно с ним хочет сделать Кардинал, у него медленно отнимались ноги, и все тело стало трясти от нервной дрожи, он стиснул зубы.
А Его Преосвященство был поглощен страстью. К нему явился Святой Дух! И сейчас, он держит это небесное создание в своих руках! Господь избрал его сам, послал такой невероятной красоты Святого Духа.
Одним уверенным движением Кардинал освободил Молко от всякой одежды и, обняв Брайана за плечи, вошел в него. От боли и столь резкого вторжения Брайан вскрикнул. Что, что с ним творится?! Его, его ведь насилует полоумный Кардинал! Чувство нарастающего возмущения, все пережитые страдания вдруг взметнулись в нем в месте с накатывающим наслаждением…Уперевшись руками в стену, он стонал, кричал и близился к тому, чтобы зарыдать, потому что он не понимал, по каким божьим законом такое возможно? (Знал бы он про секс с Кардиналом, сам бы прибежал в монастырь в 12 лет, не изведав всех грязных путей, которые его все равно привели сюда). Он ясно ощущал горячее дыхание Его Преосвященства над своим ухом, и это немыслимо возбуждало его, это просто сводило его с ума, казалось немного, и искры брызнут из его глаз…Глаза! Что-то ошеломляюще яркое начало проплывать у него перед глазами и он, задержал дыхание от блаженства, наполняющего все его тело от головы до ног…Молко развернулся и увидел…сначала это был неясный силуэт, который постепенно становился все отчетливей и отчетливей…Молко не мог поверить тому, что видит перед собой благородного, привлекательного, к тому же полураздетого мужчину, который не только подарил ему сейчас высшее наслаждение, но и чудесным образом вернул зрение! А на дощатом полу часовни лежали его пижама и кардинальская мантия.
- Боже! Кардинал! Я прозрел!
Мужчина очевидно, не совсем точно понял значение этих слов, так как привлек к себе Брайана и тихо произнес, что тоже стал видеть мир совершенно по-иному, что он ждал
этого момента просветления, но Брайан не мог прийти в себя от радости.
- Вы вернули мне зрение! А я хотел называть вас «Красной Шапочкой»! Но теперь я все вижу! О, как я благодарен вам!
Кардинал сквозь смущение удивленно смотрел на божественного посланника:
- Но разве ты не частица Бога? Разве ты можешь быть слепым? Ведь ты же всегда видишь все!
- Ну да, раньше видел, до того как меня отмудохала мафиозная шайка Крестного Отца Дона Стивона, тогда я и распрощался со своим зрением. И только вы, Ваше Преосвященство, смогли вернуть его мне.
Кардинал не стал спорить и выяснять про Отца нашего, так как между землей и небом всегда случались недопонимания и разногласия, но на всякий случай, он отошел назад. Он не смел усомниться, что перед ним был действительно Святой Дух, но вдруг, этот нежный божественный образ, который он видел и чувствовал, исчез? Ох, нет, а вдруг это была попытка Дьявола смутить его, совратить с пути истинного! Но нет, ему этого не удастся, ведь мальчик перед ним такой прелестный, такой невинный, к тому же, произошло настоящее чудо, он чувствовал это! Конечно же Святой Дух вселился в это юное, восхитительное тело, иначе он не испытал бы этого внутреннего просветления, ему бы не было так спокойно и хорошо…
Пока Кардинал размышлял, Брайан поспешно натягивал свою тряпку, так как понимал, что сейчас лучший момент уйти, пока святоша еще не опомнился…Однако, все его естество возмутилось против унизительного побега…до Молко только сейчас окончательно дошло, что именно здесь было пару минут назад…у него был прекрасный секс с самым благочестивым Кардиналом и лично ему нечего было стыдиться…знаете ли, такое не каждый день бывает! Это вам не рукоблудством заниматься и не просто трах абы с кем ради денег. И только внезапный прилив нежности сшиб нарастающую силу мысли о собственном превосходстве и избранности. Этот человек вернул ему зрение. И он удовлетворил его, как никто другой, в конце концов! Молко подошел к загадочному Кардиналу и молча потянул его к кровати…
- Нет-нет. Стой. Я не могу. Я не знаю. Я ничего не понимаю, как все это произошло, я раньше никогда…
Молко плюхнулся на кровать, боясь даже закрыть глаза, чтобы изображение снова не пропало…Ну все, вот то, чего следовало ожидать. Секса больше не будет. Этот святоша пришел в себя и теперь спохватится, станет все отрицать и прочтет ему длинную, паршивую проповедь…Интересно, а его совесть после такого греха заживо не съест? Или ему можно все? Он ведь Кардинал, к тому же «Бог простит», кажется так они все любят повторять.
- Не сокращайся зря и не паникуй. Можешь не париться, я привык, со мной обращались и хуже. Я никому не скажу - и добавил ехидно – Ваше Преосвященство.
- Пожалуйста, не называй меня так. Я не люблю свой высокий титул. Для меня гораздо важнее то, что открылось мне сегодняшней ночью. Мое имя Брайан Мария Мэнсон, вообще-то когда-то просто меня называли Мэрилин, и мне бы хотелось, чтобы ты тоже так меня называл.
Лицо Кардинала Марии-Мэнсон приняло привычное спокойное выражение. Свершилось то, что должно было свершиться. На все Воля Божья.
- Ух ты, а я – Молко уже хотел сказать, что его когда-то просто называли Святой Бриан, но решил не будоражить снова больное воображение Кардинала и, запнувшись, произнес…- в общем, у нас есть что-то общее. У меня нет титулов, но меня также зовут Брайан. Молко.
- Хорошо, друг мой Брайан, скажи теперь мне, как ты очутился около часовни в столь поздний час? Ты молился там? Или чувствовал, что чья-то неведомая руками направляла тебя?
- Да чья там рука! Мой собственный мочевой пузырь! Я ж не мог испортить постель, а терпения не хватало, уж больно приспичило, а так как горшок я…в общем, не в этом дело, я ж еще ничего не видел и решил, что лучше упаду в канаву, чем обделаюсь в собственной кровати…в самом деле, я ж ее не совсем дурак, чтоб справлять нужду в собственной комнате, вонять потом сильно будет, я уже жил в таких гадких условиях однажды, но тогда мне было плевать, в каком углу я валяюсь, потому что я крепко сидел на коксе…
Кардинал слушал его так, будто читал семь смертных грехов, записанных Моисеем, только в современном изложении. Это было Откровением. Парень, сидящий перед ним на кровати, – определенно знак, данный ему свыше. В ту же минуту Мэнсон понял все предназначение этого странного появления Брайана на своем пути. Он сможет познать Бога только через любовь.
В горячем порыве он прижал Брайана к себе вовсе не по-отечески, как раньше обнимал молодых послушников, которым требовалась его поддержка и ободрение, а с такой необъятной страстью, с которой он только что Библию мог прижимать так к своему сердцу. Уткнувшись в кардинальскую сутану, Молко трясло от волнения, и он опасался, что сейчас опять что-то может нарушить этот прекрасный момент, его убьют или он снова потеряет зрение. Он поднял голову чтобы всмотреться в глаза кардинала, пытаясь различить там холод, фальшь или хоть чуточку презрения, но лишь свет и тепло дарили эти карие глаза. Молко невольно потянулся и прижался губами к его шее, запустив руку в его черные волосы, контрастирующие с белым цветом лица. Смутное блаженство растекалось по пропитанной ладаном, почти остывшей крови кардинала и он сам нашел эти мягкие, чудесные губы Брайана, чтобы понять, как прекрасно на вкус их внезапно родившееся чувство.
Праведник и грешник, Кардинал и Блудница, Святость и Порок, Мужчина и Мужчина…Любовь и Любовь.

Брайан никогда не забудет утро с кардиналом, и уж точно никогда не забудет эту ночь, желая, чтоб она вытеснила все другие из его памяти. Этот мужчина не шлепал его по заднице, не бил по лицу, не плевал в глаза и не оставил двадцать баксов на тумбочке…У них была шикарная ночь, полная ласки и нежности. Не то, что на работе. Молко не пришлось устраивать эротический театр, с криками и стонами. Мэрилин был неопытен и даже робок, что только больше заводило Брая. Если бывает благородный секс, построенный на очень тонких, необъяснимо прекрасных чувствах, то это он и был. Как спокойно и приятно было, лежать на груди у того, кого крепко полюбил всего за одну ночь.
Утро Мэрилин начал с молитвы. А Брайан считал секунды то того момента, когда ему придется убраться из этого рая, и напряженно размышлял о случившемся. Как выруливать из этой непростой ситуации? Привычным, традиционным способом, как от неудовлетворенных клиентов и разъяренных наркоторговцев – бежать? В какую-нибудь Гваделупу, подальше от крестных отцов и кардиналов? Но с какой стати он должен тикать отсюда? Он ведь на кардинала не накидывался, не кормил его шпанскими мушками и вообще никак не совращал и не принуждал. Инициатива шла именно от Его Преосвященства, и а он просто не мог сопротивляться…между прочим, ведь для остальных монахов он до сих пор слепой. Но Молко решил: надо линять отсюда, пока судьба не раздавила его окончательно. Хрен угадаешь, что эта кучка богомольцев захочет сделать с ним…А кардинал Мария-Мэнсон…горечь омыла все брайановское сердце, но одна ночь не могла разом перевернуть его недоверие и цинизм ко всем…А кардинал, наверное, сам отшвырнет меня куда подальше, так зачем ждать пинка…сегодня же нафиг нужно бежать из этой дыры…
Ему даже не пришлось объяснять причину своего ухода Мэрилину, уставившегося в угол с распятием и самозабвенно бормотавшего молитвы…Губы Брайана едва дрогнули, затем изогнулись в обычной, презрительной улыбке. Он был прав. Кардинала никогда не будет интересовать ни он сам, ни его правда, ни его ложь…
Напялив свою пижаму, он покинул часовню, и наслаждаясь полноценным зрением, стал пробираться между кустами и стенами монастыря, чтобы его в таком виде не заметили монахи и наконец-таки пробрался в свою келью, быстро надел свой очень скромный костюм, который ему перешили из старой монашеской одежды. Также скрываясь от ненужных свидетелей его побега, он по-партизански добрался до высокого, зубчатого забора, отделявшего пределы монастыря от мирской жизни. Применяя все свои явно не рэмбовские силенки, Молко как сосиска на шампур, карабкался вверх. Достигнув верхушки этих прямо-таки средневековых кольев, Брай уже собрался перепрыгнуть на другу сторону, как услышал неприятный треск между ног. Поначалу Молко даже побоялся взглянуть, что стало с его самым дорогим местом, но почувствовав дуновение ветра в промежности с ужасом понял, что пикообразные зубья забора рассекли ненадежную ткань его одежонки. И конечно же, тут откуда-то возник наблюдатель! Священник, подстригающий кусты неподалеку, заголосил как девственница:
- Святая Дева Мария! Бесстыдник! Прикройтесь немедленно! И что вы там делаете?!
Но Брайан боялся теперь даже пошевелиться. Одно неверное движение и он или грохнется, сломав себе шею, или еще хуже, может превратится в кастрата…
А монах продолжал верещать, и на его вопли стали стекаться другие жители монастыря, и Молко решил уже добровольно самоубиться, окончив так свою горемычную жизнь, но увидел возвышающегося над всей толпой кардинала с очень серьезным лицом. Это тут же изменило его планы и развязало язык:
- Ну что, что господа смотрите? Да, я впервые решил обратиться к Господу…чтобы…чтобы он помог мне увеличить размеры моего члена, если уж у меня нет зрения…Все. А теперь снимите меня отсюда, так как взамен плотских удовольствий, Всевышний даровал мне возможность видеть и приказал благодарить за это нашего Кардинала!
Пока вся монашеская толпа, возмущенная бесстыдством Брайана, переключилась за объяснениями чуда прозрения грешника к кардиналу, Молко все-таки рискнул и совершил монстрический прыжок обратно на монастырскую землю. Не расставляя широко ноги, Брай засеменил вслед за настоятелем, который тут же принял решение прочитать Молко одному из нравоучительных лекций, о том как нехорошо размахивать своим членом на монастырском заборе, ведь внимание Господа можно привлечь своими благородными делами…
Настоятель строго его осудил за содеянное, пригрозив Чистилищем, но смягчил наказание тем, что Господь даровал Молко зрение, тем самым, простив ему былые прегрешения. После обедни его тут же послали драить полы в той самой памятной часовне, намекнув, что вопрос о дальнейшем пребывании Молко в монастыре будет решаться…ведь если Молко захочет стать монахом, к этому нужно долго готовиться духовно…Брайан кивал с пониманием, даже не думая приобщаться к Богу теперь…Он снова был зрячим и жизнь была в его руках…нет, жизнь его была в руках кардинала.

Молко понуро облокотился на прохладную каменную стену старинной часовни, отрешенно уставившись на ведро и швабру.
- Брайан…
Голос Его Преосвященства ни с кем не спутаешь. Мягкие, святые нотки сочетались в нем с глухой пустотой замшелых могильных плит.
- Почему ты не был на мессе? Тебе следовало ее послушать, - наставительно и ласково сказал Мэнсон.
Брайан уже было открыл рот для язвительной, вульгарной фразочки в адрес кардинала, но Мэрилин смотрел на него с такой теплотой, что он лишь опустил голову.
- Скажи, почему ты хотел сбежать от меня? – не меняя интонации, кардинал задавал уже второй вопрос, все ближе и ближе шагая к Брайану.
- А, ты ж святой, не знаешь, что проститутки, забирая свои деньги (а то и весь бумажник) уходят до рассвета? Потому что каждое утро только напоминает им о том, кто они такие на самом деле! И потому что утром страшно даже смотреть в зеркало, чтобы не чувствовать отвращения к себе…чтобы не чувствовать своего безнадежного одиночества даже если ты и не один, чтобы не чувствовать, что ты брошен всеми и даже Бог давно забыл о тебе!
- А ты когда-нибудь пробовал остаться и встретить утро по-другому?
Молко снова растерялся. Играть прежнюю уличную грубиянку получалось неубедительно.
- Я хотел уйти быстрее, чем ты уйдешь от меня.
- И это все?
- Черт возьми, да! Когда я проснулся вместе с тобой, я думал, что ты даже не захочешь посмотреть на меня, тебе будет стыдно назвать меня по имени и тебе станут неприятны мои прикосновения, потому что утром уже все другое…без прикрас, такое, какое оно есть на самом деле. А на самом деле, ты – чуть ли не святой, Его преосвященство, а я – продажная падаль, отребье со дна…ты бы погнал меня как побитую шлюху от себя…Я не мог мечтать, что ты еще когда-нибудь заговоришь со мной…по-человечески. Я не мог и не хотел видеть в твоих глазах презрение. Тогда я бы снова захотел потерять способность видеть. Раньше всем хотелось унизить меня, все так и делали…
Кардинал молча прижал к себе Молко и голова Брайана грустно опустилась ему на плечо. Отчаянная исповедь, прерывистое дыхание этого маленького мужчины подтолкнуло Мэрилина найти его губы, его по-женски красивый, манящий рот…Мысль о великолепном теле под пышным шуршащим красным платьем кардинала заставила беспокойное сердце Молко выталкивать новые порции разгоряченной крови и поспешно снимать все это одеяния с любимого.
- Брайан, то, что мы сейчас делаем – это очень опасно.
- Я знаю, но я хочу тебя.
- Я…я тоже…мой друг…
- Нет, я тебе не друг…скажи по-другому, скажи, прошу – Брайан умоляюще шептал Мэнсону в ухо, - говори, что я нужен тебе, говори, что ты хочешь меня…
- Ты покорил меня Брайан, ты нужен мне, и я хочу тебя, я мечтал об этом, пока вел мессу, я хочу обнимать тебя, целовать, любить…
Вскоре они оба остались совсем без одежды, Мэрилин нежно обхватил руками Молко за талию, нежно касаясь своими длинными, ухоженными пальцами линии бедер Брайана и драгоценные перстни на белых пальцах Кардинала контрастировали с упругой, по-прежнему цветущей кожей его очаровательного грешника…
- Посмотри мне в глаза, Брайан – лицо Мэнсона стало на миг совершенно серьезным. – Я хочу, чтобы ты запомнил это. Я люблю тебя. Я верю, что это чувство дано нам свыше, пусть все и кажется таким запутанным, странным…я никого не любил раньше, кроме Господа, но ты отбираешь меня у моего Господа, мое сердце…
Мэнсон замолчал, так как за стенами часовни послышалась возня и шум, а ведь они были так неосторожны, что даже забыли закрыть дверь. Они поспешно стали одеваться, но если Брайан делал это легко, то вот Мэрилину пришлось гораздо сложнее. И уже когда кардинал впопыхах застегивал свою мантию, а Молко поправлял ему шапочку на голове, которая не хотела сидеть ровно и постоянно куда-то косилась, голоса послышались совсем рядом. Тут Брайан, осознав всю экстремальность ситуации, еле успел прошептать Мэнсону:
- Я ща грохнусь в обморок, а ты меня спасешь…- и тут же рухнул так правдиво, как будто падал в обмороки всю свою жизнь.
Два монаха зашли в часовню и как раз застали Его Преосвященство на коленях, растрепанного и пытающегося привести в чувство лежащего на полу Брайана.
Монахи тут же кинулись к кардиналу.
- Ваше преосвященство, с вами все в порядке?
У Молко от злости аж глаз затикал за то, что он лежит без сознания, а эти святоши беспокоятся о своем кардинале, но продолжая играть роль, даже еле дышал для большей убедительности.
- Со мной все в порядке, я просто зашел в часовню помолиться, и увидел этого несчастного молодого человека, лежащего на полу. Видно, ему сделалось дурно от переутомления…вид у него очень болезный, так что позаботьтесь о нем и не заставляйте тяжело работать, пока он совсем не окрепнет.
В подтверждение Брай хотел издать страдальческий стон, но потом вспомнил, что он без сознания и приберег этот трюк для другого случая.
Голос Мэнсона был такой же беспристрастный и ровный, как и обычно.
- Отнесите его в келью и дайте какого-нибудь отвара.
«А лучше настойки», - весело подумал Брайан, - «сейчас бы клюквяночки и жизнь удалась…»
Монахи странно покосились на Молко, но беспрекословно выполнили поручение.
- Нужно что-то делать с этим парнем. Ему здесь не место.
- Да ты посмотри на него, в нем есть что-то бесовское, я уверен…
Уловив отрывок этого разговора Мэнсон понял, как становится опасно. И в первую очередь он тревожился о Брайане. И все же, он не сдержал улыбку. Надо же, он невидел ничего бесовского в изгибах его тела, в печальны, затравленных серо-зеленых глазах…в нем не было ничего нечестивого…он был хрупким Ангелом, отвергнутым небесами. И сейчас больше всего он боялся за дальнейшую судьбу этого Ангела. Чем сильнее он привяжется к нему, тем страшнее будут последствия. Он ведь приехал в этот монастырь совсем ненадолго, ему придется уехать, а Брайана он не может взять с собой…Он слишком красив для сопровождающего или какой-либо другой роли, появятся грязные слухи, которые могут только навредить счастью Брайана, так как его счастье заключалось в том, чтобы быть рядом…но так нельзя. Его миссией в жизни Молко было вытянуть бедного парня из тьмы и направить по чистой и светлой дороге к Богу…сможет ли он сделать это? Нет, он будет ревновать своего божественного мальчика к Богу…Эти чувства пугали кардинала. Нужно немедленно ставить подобные наслаждения. А Брайан…он только думает, что влюблен, на самом деле ему не хватало ласки и внимания, а теперь о нем будет заботиться сам Господь…И он, он, кардинал Брайан Мария-Мэнсон всегда был предан Богу, отдавал ему все и верно служил на протяжении всей своей жизни, теперь только Бог может судить его. Если он не оставит сладостные утехи с Брайаном, Господь покарает их обоих, они будут жестоко наказаны за то, что забыли свою главную миссию. Он обещал посвятить себя церкви, а Молко…он не должен лишаться всего вместе с ним, не должен проходить этот тернистый путь отказа от всего мирского, он должен жить…Жить с верой в лучшее, жить с верой в Господа единого своего…с верой, но без него. В сердце он всегда будет рядом с Брайаном - единственным человеком, с которым он познал любовь. И Кардинал отправился в келью к Молко, чтобы сообщить ему свое решение о скорейшем отъезде.


- Здравствуй, милый! Почему стоишь? Я ждал тебя…
- Здравствуй…Я хотел сказать…
- Подожди, молчи, я так хочу тебя обнять…
- Нет. Не надо. Забудь меня.
- Что? О чем ты говоришь? Я не пойму…
- Не бери на себя мою вину.
Я грешен, я неисправим
А за тебя боюсь вдвойне
Ты должен Богу подарить себя, не мне…
Иначе на кресте гореть, нам, двоим.
Ты пришел в наш монастырь
О спасении молиться
Я твой пастырь -
И не могу позволить тебе заблудиться.
Я не должен служить пороку,
Я хочу уберечь от зла тебя
Ты обратился ко мне как к святому пророку
И я не смею любить тебя.
Сегодня же уеду в один старый храм
Поверь, Господь услышит меня там
Успокойся, милый друг, я так решил.
Я буду много молиться…
Я тяжко согрешил…
Все пройдет, нам необходимо проститься…
Моя любовь – страшный позор
Я уезжаю, чтобы гнев божий взять на себя
Я заслуживаю самый жестокий приговор
Но помни только – тихо - я все равно люблю тебя…

- Неужели все звезды упали?
Неужели солнце стало холодным?
Или твое сердце из стали?
Или ты боишься быть от бога свободным?
- Я раб божий. Всевышний наш Отец.
- Да он просто пастух толпы серых, помешанных овец!
- Молчи, это Антихрист говорит, не ты!
- Да как ты можешь одним разом уничтожить все наши мечты?
Как ты можешь после той волшебной ночи
Меня променять на жалкого бога?
Мои глаза на его тусклые, святые очи?
Нашу страсть на скучные небеса!
-Не смей сквернословить! Одумайся! Или быть беде большой…
- Какой беде? Вчера тебе я был дорогой, а теперь – чужой!
- Нет, ты не прав! Бог это наш свет.
- Все ложь! Бога нет!
-Ты позже все поймешь…
- Я жду, когда ты уйдешь.
Закроешь дверь – и меня спокойно убьешь.
Ты бросаешь меня
Что ж, для тебя небольшая потеря
Говоришь, что уходишь любя?
Зачем заставлял тогда в эту любовь верить?
Я слезы смахну этой грешной рукою
Я наркотой пустоту заткну
Я буду жить внутри с черной дырою
И в ванне с кровью утону.
- Мой милый друг, успокойся,
Дьявол затуманил разум чистый твой…
- Ха! В книжонках своего бога сам ройся,
Неужели ты веришь, что Библия вернет мне покой?
Что ласки твои заменят молитвы?
Что чтение псалмов нежнее поцелуя?
Да лучше получить пулю на поле битвы
Чем всю жизнь повторять: «Храни нас Бог. Алеллуя»
Слишком много горя…
Молись, дорогой, без меня.

… Я готов был жить для тебя одного
Ты был дороже мне всего самого святого
Так что ты творишь?
Больно очень мне…Почему теперь молчишь?
Нравится смотреть?
Также нравится, как и моим телом владеть?
Ни ты, ни боженька не могут память стереть…
Я буду тебя желать! Даже после того, как тело начнет холодеть…
Вот…не хочу, а плачу…Что ж…Смотри!
Давай! Повтори проповедь, повтори!
Режь еще глубже
Смотри как умирает все внутри…

Брайан беспомощно стоял,
Облокотившись на стену,
Он еще не знал,
Какую за страдания заплатит цену…
И прозрачные слезы вдруг стали кровавыми
И Молко безумно улыбнулся
Блестящие алые капли казались ему чрезвычайно забавными…
Кардинал в страхе отшатнулся.
- Боишься? Но я ведь похож на Христа.
Теперь ты можешь любить меня?
И когда меня мертвого снимут с креста
Помни, я страдал не за всех.
Я страдал оттого, что слишком любил тебя…


Уже неживой Брайан упал Мэнсону в объятья. Кардинал не мог поверить, что сейчас лишился самого дорогого человека, практически убив его своими словами, что держал на руках своего любимого, которого теперь ему придется не целовать, а отпевать. Она закрыл Брайану глаза, на которых засохли кали крови, и последний раз коснулся его еще теплых и мягких губ. Вот и пришел Апокалипсис, высшая мера наказания за все грехи. Неужели тот, кого он сейчас сжимает в своих объятиях, такой хрупкий и прекрасный и был единственным настоящим Богом в его жизни? Нет веры. Нет Брайана…
В келью ворвались какие-то люди. Сумасшедшие фанатики, желающие его смерти во имя восстановления справедливости. Мэрилин не знал, что в этом старинном монастыре с его благочестивыми монахами готовился заговор против Кардинала (так как он был первым претендентом на папский престол) и против ныне правящего Папы Римского вообще. Сектанты одного тайного общества решили таким образом посадить на престол в Ватикане своего руководителя, чтобы начать кровавый переворот в католическом мире и очищение его от всякого смрада, которым, по их мнению, был преисполнен Ватикан. Трагическая гибель Молко привела Кардинала к угрозе погибнуть вслед за Брайаном. Мэнсон сильно прижал к себе тело юноши, боясь, как бы эта обезумевшая чернь не осквернила самое святое, что у него было. От этого резкого движения изо рта Брайана тонкой струйкой потекла кровь, и Мэнсон заплакал, а вместе с ним плакало и его сердце оттого, что он не мог любить Брайана живым и теперь нельзя побыть рядом с ним уже мертвым.
С криками «Антихрист! Сатана!» - сектанты грубо оторвали его от Молко, скрутив руки. Он не сопротивлялся, зная, куда его ведут, но не удержался и обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на Брайана. На полу лежал бездыханный труп. Сколько боли, сколько страдания даже в этом мертвом теле, брошенным и Богом и любимым…
В монастырском саду Кардинала ожидал наспех сколоченный деревянный крест. Таким образом, заговорщики хотели пролить кровь жертвы ради будущего просветления.
- Ты будешь мучиться за грехи всех и за то, что твоя вера была лживой! Проси прощения и молись за новую церковь, которую мы построим на твоих останках! – говорил один из фанатиков, наслаждаясь выполнением своей праведной миссии и забивая ржавые гвозди в изящные, аристократические ладони Кардинала. От острой боли, разрывающего его душу и тело, Мэрилину показалось, что он теряет сознание. Он не просил пощады. Человек, у которого он должен был просить прощения, был мертв. Ноги Мэнсона так туго привязали к кресту, что веревка перекрывала кровоток. И тут кардинал понял, что на распятии его муки не закончатся. Заговорщики быстро обкладывали землю вокруг креста сухими ветками и травой. Они готовились его сжечь заживо. Но Мэрилин не хотел видеть лица того, кто бросит спичку. Он закрыл глаза и понял, что сейчас самое время для заключительной молитвы.

В какой-то момент ему показалось, что его освободили от креста, и он легко шел по воздуху…и когда он поднимался все выше и выше, его окликнул знакомый, вызывающе- нахальный голос. Конечно же, голос принадлежал Брайану:
- И что, ты об этом мечтал всю жизнь?
- Значит, я заслуживаю этого, но я понял Брайан, понял кто ты для меня…
- Пока ты понимал, я уже УМЕР! И ты тоже сейчас сгоришь как ведьма на костре.
Внезапно, голос Брайана стал совсем другим, тихим и печальным, и Мэрилин смог увидеть его полностью…точнее увидел то, чем Брайан стал, так как на нем отчетливо отразились все муки, испытанные им еще при жизни. Худенькое, тоненькое тело мерцало прямо перед ним бледным, голубоватым светом и жалостливо, умоляюще протягивало к Мэнсону тонкие, полупрозрачные, исцарапанные руки в синяках. Смертельная бледность их контрастировала с пугающей синевой четко прорисовавшихся вен, по которым больше не текла кровь и куда больше не может попасть ни капли героина…все было застывшим и мертвым. Кожа была усеяна кровоподтеками, шрамами и открытыми, будто свежими ранами. Это мальчишеское тело больше не вырастет и не состарится. Оно просто исчезнет, растворится в Вечности…И страшнее всего было лицо Брайана. Широко распахнутые глаза застыли в болезненном ожидании помощи, пепельно-серые, они несли лишь оголенную тоску и горе. Кровавые слезы алели на впалых щеках и губы его тоже были в крови.
- Милый, я боюсь, не покидай меня, не уходи – шептал Брайан, костлявой, бледной ладошкой вытирая бесконечно струившиеся слезы. – Пойдем со мной, пойдем вместе, иначе я скоро исчезну, и ты полетишь в Рай, а я упаду в Ад.
- Брайан, любимый, прости меня…
Тихий голос Молко заглушил величественный Глас Божий. Господь призывал Мэрилина к себе, Господь услышал его молитвы за все 30 лет и зовет его, он слышал этот зов и видел, как испуганно смотрел на него Брайан глазами жертвы, на которую любимый человек предательски наставляет дуло пистолета.
- Нет, Мэрилин, не оставляй меня, ты не можешь, Мэрилин! Бог не любит тебя так, как я! Ты должен сам решить, с кем хочешь быть…со мной или с Богом? С Богом, который вечно слеп! С Богом, который не страдал как человек! С Богом, который убил своего сына! С Богом, который не знает справедливости!
Кардинал видел свет, струящийся свыше, чудное сияние и взмахи ангельских крыльев, их райские песни, которые словно вознаграждали его за года безупречной веры и манили к себе. Так много лет, подаренных Богу и одно сердце, отданное Брайану…
- Мэрилин, я исчезаю…я отдал тебе всего себя, а теперь мне пора… и я люблю тебя даже сейчас и всегда буду любить, и даже в раю ты будешь слышать, как я кричу от боли, как я рвусь к тебе, ты будешь слышать, как капают мои слезы вечно!
- Брайан, нет, не надо! Дай мне твою руку, Брайан! Брайан!
Но вдруг все стихло, и тьма потянула Мэрилина куда-то глубоко за собой.

***
В действительности, Кардинал Мария-Мэнсон был спасен. Оставшиеся честные и верные монахи успели помешать страшному убийству, не дав поджечь хворост и защищаясь, освободили Мэрилина собственными силами, применив еще средневековое оружие, хранившееся в монастыре. Все заговорщики были убиты. За жизнь кардинала пришлось основательно побороться врачам, вытаскивая его из комы, но когда Его Преосвященство окончательно оправился, ни у кого не было сомнений, что именно Мария-Мэнсон будет следующим Папой. После больницы Мэрилин принял решение вернуться в тот самый монастырь, где все и произошло. И три года Мэнсон провел там в непрерывных молитвах, почти добровольно заточив себя в стенах монастыря и лишив всего. Кардинала считали вторым близким к Богу человеком после Папы и почти что окрестили великомучеником, поэтому к нему приезжали католики со всего мира искать совета, прощения или благословения. Один лишь вид Кардинала заставлял людей преклоняться перед ним на колени. Но взгляд Мэрилина давно потух. И даже известие о том, что Папы не стало и конклав, согласовываясь с его завещанием, назначил Кардинала Брайана Марию-Мэнсона следующим Папой, не изменило мертвого, скорбящего выражения глаз Мэнсона. Став новым Папой Римским, Мэрилин так и не мог избавиться от шрамов на своих ладонях и на своем сердце…Потому что каждую ночь, каждый день эти раны напоминали ему о себе, когда он слышал Брайана, его жуткий плачь и стоны, которые не могли заглушить ни один церковный хор, ни одна молитва.

09.11.03 (11.01.04) - 27.01.06