Инспирация

by Lady Mo



Sing for your lover like blood from a stone
And sing for your lover who's waiting at home
If you sing when you're high and you're dry as a bone
Then you must realise that you're never alone
And you'll sing with the dead instead
...... instead


Тяжело сглотнув уже неизвестно какую по счету выпивку, он опустил голову с закрытыми глазами на грудь, потом резко открыл глаза и выдохнул. Затянулся. Посмотрел на кучку сгрудившихся приятелей и просто знакомых и незнакомых. Боже, как глупо и убого они смотрелись со стороны. И он так же смотрелся с ними вместе. А ещё две минуты назад он сам охотно мялся в этом кругу, смеялся и похлопывал кого-то по плечу. Он видел это, и видел себя среди них, и знал, что с этим ничего не поделать, что он все равно будет среди них и будет глупо и убого смотреться. Странно, но эта мысль не добавила ему прежнего отвращения, а лишь стала той необходимой, а оттого не замечаемой, приправой к жизни, сделавшего его вкус жизни таким, к которому он привык. Теперь привык. «Человек, подлец, привыкает ко всему». Захотелось уйти. Не потому, что ему в сотый раз опротивели все разом, чтобы избавиться от этого мерзкого общества, а просто захотелось одиночества. Захотелось запереться одному и пожалеть себя, несчастного, за свое одиночество. А потом снова тихо напиться со своей тенью и уснуть на полу в кухне. И продолжать жалеть и любить себя.
«Только алкоголики напиваются тихо и в одиночку». Он пнул ногой радио на полу. Оно заиграло какую-то радостную дребедень, что сразу непреодолимо потянуло к белому другу. «Другу». Он позвонил своему старинному другу, но тот оказался «вне зоны действия сети». Женский голос так вежливо предлагал перезвонить позже, что непременно хотелось не звонить никогда. И все же тишина его не устраивала. Он включил музыку и поставил на случайный выбор. “Dancing queen” ABBA.
“yoooung and sweeeet, only seventeeeeeeeeeeeeeeeeeen,…….. oooooh – yeaaaaah! Youuuuu can dance, youuu can jah-ive, haaving the time oof yoooour liaaafe, uuuuuh-uuuh-uuuh” – уже на первом припеве распевался он. Да, ему хотелось выдавить из себя то угнетающее чувство одинокой грусти. Грусти одиночества. Главное, ему необходимо было вытащить это из себя, выплюнуть, выкрикнуть, проораться. Он начал пританцовывать. Как поп-дива. Жеманно и соблазнительно. Но соблазнять можно было разве что тараканов, обезумевших от такой пытки высокими частотами. Только его не волновали «зрители». Он закрыл глаза и слушал только музыку, определяя и свой вокал в ней. На следующей песне он просто прыгал, резко разворачивался, ритмично переступал, размахивал руками, хватался за голову, запрокидывая её, мотая ей в разные стороны в проигрышах.
«With your feet in the air and your head on the ground You try this trick and spin it, yeeeaah – YEAH! Your head will collApse and there's nOthing in it And you'll Ask yoursElf» - выкрикивал он срывающимся голосом.
The Pixies были более, чем кстати.
«Wheeeere is my mind? HA?!! Wheeeere is my mind? Waaaaa-ay out h-in th’ water see it swimmin'!» Ему уже было жарко, но это не убавляло давления внутри сознания. Он с силой зажмуривался, резко вскидывал руки от затылка вверх, задевая лампу, свисавшую с потолка, полу-приседал, направляя колени к полу, чтобы с силой топнуть, коротко подпрыгивая, затем сгибаясь всем телом к полу. Чтобы совсем перетряхнуть его голову и перевернуть его состояние, проигрыватель выбрал следующей песней “Nancy boy”. Гитарное жужжание и полу-истерический (педерастический) вокал Молко, высоко выпевавшего строчки о тихих и порочных мальчиках, не определившихся в своих сексуальных предпочтениях, заставил его самого забыть о том, что он и где он. Он весь отдавался песне, каждое слово то выкрикивал, то мурлыкал, то выдыхал, то стонал, то ломал голос в истерике. Каждой клеточкой тела он чувствовал свою «muse universal», он закатывал глаза в невинно-удивленном выражении, одной рукой стискивая свою промежность. Каждый раз представлял, что, открывая глаза, он распахивает тяжелые опахала густо накрашенных ресниц, которые вырастали из толстой линии черной подводки, вычерчивавшей линию века, соблазнительно заостряясь короткой стрелкой.
Это был быстрый стриптиз и отчаянное желание вжиться в образ, находя в себе силы не просто повторить слова, но и спеть их совсем по-своему, со своими эмоциями, желаниями и представлениями. Не просто следовать правильным интонациям, а создавать свои, только свои, порожденные личным, сугубо личным. Это как наркотик, это затягивает, этого хочется больше и больше. В это веришь, в этот экстатический момент и потом нестерпимо желаешь снова. Его кидало по всей комнате, а он лишь позволял своему телу изгибаться так, как оно требовало. Музыка гремела на всю, но он с неописуемым удовольствием, от души посылал всех соседей, о которых вспомнил только потом. Далеко потом, далеко не сразу. Сейчас он кружил в другом мире, он изо всех сил старался… не для кого, а для себя, развлекая, выплескивая свою энергию в ирреал, развертывавшийся за его захлопнутыми ресницами. Но даже там он не видел никого, только чувство, сжимавшее его тело как пружину, а через мгновение так же отпускавшее его, тянувшее его отросшие волосы, накрученными на палец совершенно бесстыдным образом, - только это чувство существовало и имело значение.
Переживая совсем другого себя, он обнаружил, что сидит на коленях, обнимая себя руками так крепко, что и без того тяжелое дыхание требовало больших усилий. Его голова склонилась к левому плечу, губы приоткрыты, на лице – истома. Маленькая жизнь, оставшаяся в песне. Теперь и его частичка есть в этой безудержно сексуальной, вечно хитовой (как бы пошло это ни звучало) песне Placebo. Теперь есть что-то исключительно интимное, зацепившееся на поверхности этих звуков, собравшись в код, ему одному известный. Он вывел это их своей рефлексии через приличный отрезок времени, когда съезжал по краю ванны в пену, покрывая лицо ароматизированной водой. Но он все же не мог до конца разгадать то чувство, оставшееся после. Он понимал, что его внутренне довольство было непрочно, его подмывало то, что ЭТО слишком цело, это слишком ЕГО, чтобы кому-то рассказать, но и, опять же, слишком тесно, чтобы оставаться его. Впервые в жизни он предположил, что есть кто-то, для кого он может «спеть». Кто-то, кого он сделает своей Lady of the flowers. Или для кого он станет ей. Он не мог объяснить себе этот образ, но было чувство, что так просто назвалось то, что давно-давно оседало в его подсознании – штрих за штрихом. Это имя разбило его целостность, заставило ощутить себя отрезанным от своего сиамского близнеца. Так просто. В один момент. Хотя он не верил в легенды. И не верит…

Come on Balthazar I refuse to let you die
Come on fallen star I refuse to let you die
That's wrong and I've been waiting far too long
That's wrong I've been waiting far too long
For you to be..be me..be..be mine
For you to be mine..be mine..for you to be mine
And it's wrong, I've been waiting far too long
That's wrong, I've been waiting far too long
For you to be... be me... be
So be... be mine