Красивые Люди

by FyaShellk

1

Мне казалось, что я и не спала вовсе, задержавшись на грани одной единственной своей динамичной галлюцинации, а потом откуда-то извне, будто облачко пыли, вдруг взвился странный шум, нарастая и превращаясь в раскаленный белый шар, взрываясь и ослепляя, и так рождалась я, ставши Вселенной...
На самом деле в шесть утра Брайан с диким грохотом разбил зеркало.
Сквозь жалюзи проглядывало нежное солнце, лениво окрашивая творившийся в комнате хаос в мягкие предрассветные тона. Брайан метался в истерике и драл ногтями обои, а всё потому, что он опять мечтал поиметь мир, но никак не мог придумать, как именно это сделать.
- В последнее время всё кажется мне настолько бессмысленным, что я всё чаще задумываюсь о самоубийстве. Но я понимаю, что ну не просто так ведь меня, такого неблагодарного засранца, одарили таким высоким благом как жизнь?! – задыхаясь, говорит Брайан.
- Меня останавливает только то, что я покалечу жизнь тем людям, которые очень любят меня. Я не хотел бы, чтобы мои родители сошли с ума от горя, чтобы моя любимая мамочка до конца жизни оплакивала смерть своего несуразного сына, - говорит он.
- Я ведь правда очень люблю свою мамочку, - добавляет он.
В истерике его голос срывается так, что, кажется, будто он пытается что-то говорить во время оргазма.
- Ещё я не хотел бы, чтобы после моей смерти кто-нибудь копался в моих личных дневниках, и, пытаясь выяснить причину суицида, наделял идиотскими подтекстами каждую написанную мной песню. Ужасно раздражает то, что человек привязан к жизни именно такими мелочами, и невозможно уйти в небытие безболезненно! Потому что ведь, конечно, все сразу подумают, что я убил себя, например, из-за неразделенной любви. Но вообще-то у меня есть мужская гордость!
- Каждое утро мне хочется выпрыгнуть из окна, - продолжает Брайан, - Ещё я часто думаю о самоубийстве в общественном транспорте. Мне хочется убить себя как раз тогда, когда я, например, еду в пустом троллейбусе или возвращаюсь на последнем поезде в метро. Ну знаешь, уже перед самым закрытием.
- На самом деле я не выношу физическую боль, очень боюсь ее, так же как и ты. Поэтому я вряд ли бы решился перерезать себе вены, - продолжает развивать тему Брайан.
- Это у меня от невралгии, - уточняю я.
- Ведь порезы от лезвия бритвы самые болезненные. Ну, знаешь, как будто в миллион раз усиленный порез от бумаги. Я ненавижу резаться бумагой... И если всё это в ванной, в воде, багровеющей от крови, медленно вытекающей из твоих запястий... Господи, ведь запястье одна из самых чувственных частей человеческого тела. Кроме того, я до сих пор не знаю, как правильно полагается резать вены – вдоль или поперек? – спрашивает Брайан, импульсивно тряся сигаретой, – А всё остальное тоже ужасно, например, сброситься с высотки, или повеситься – нет-нет, только не это...
Брайан замолкает, всхлипывая от безысходности.
- Можно запить пачку барбитуратов водкой, - говорю я.
Брайан смотрит на меня удивленно:
- Да. Ты права. Барбитураты и водка.
Всё это время в комнате фоном звучат чьи-то горькие непрекращающиеся рыдания.
Я сонно спрашиваю:
- Ты не знаешь, кто это?
Он говорит, что понятия не имеет.
Мы смотрим друг на друга, как бы укоряя сами себя по поводу случайных знакомств.
Беспорядочных половых связей.
Полностью отшибленной памяти.
Согнувшийся на фоне окна силуэт обрамлен лучистым утренним сиянием, и от этого плачущее существо кажется Ангелом, сошедшим с небес, оно вдруг порывисто встаёт и идёт прямо к нам, ступая босыми ногами по россыпи острых зеркальных осколков.
Каждый его шаг отдаётся холодным ожесточенным скрежетом.
Существо протягивает к нам свои худые белые руки, и сквозь рыдания говорит:
- Брайан... Анна... Как я вами восхищаюсь... Господи... Как же я вами бесконечно восхищаюсь...

2

Джеремия был одет в шифоновую блузку и в короткую юбку сливочно-розового цвета, и его капроновые чулки влекуще поблескивали каждый раз, когда он покачивал ногой, постукивая шпилькой по нижней части двери холодильника.
- Как можно описать боль, которая достаётся через мучение, и в тоже время приносит несказанное облегчение, утешает и успокаивает?
Было нечеловечески холодно, но каждому из нас было лень вставать со своего места, тащить через всю кухню табуретку к окну, и залезать на подоконник, дабы закрыть проклятую форточку.
- Как объяснить боль, что сжигает точно мука, но успокаивает и возбуждает одновременно – больше чем ласка и поцелуй?..
Брайан откидывается на спинку стула и смотрит на Джеремию из под сведенных бровей.
Сложив руки на груди, он недовольно говорит:
- Какой-то ты очень странный.
Я многозначительно смотрю на Брайана, но он только ещё больше наглеет и начинает мне хамски скалиться. Тогда наклонившись к Джеремии, я убираю ему с лица прядь золотистой челки.
Он вдруг порывисто хватает мою руку и прижимает её к своей нежной щеке, и его тонкие, нервные, холодные пальцы сжимают моё запястье так, словно я сейчас здесь сию секунду спасаю ему жизнь, вытаскивая из ледяной воды в прорубе.
- Пожалуйста, ударь меня, - шепчет он.
Он смотрит на меня глазами, полными слез, и ещё секунда - и у него с ресниц потечет тушь.
Он снова умоляет:
- Пожалуйста, ради всего святого, ударь меня... Сильно, насколько сможешь. Пожалуйста...
Я не успеваю среагировать: Брайан вскакивает со своего стула, дергает Джеремию за волосы и со всего размаху влепляет ему зверскую пощечину. Золотые локоны Джеремии взметаются, выпадают длинные шпильки, украшенные россыпями крохотных розовых страз. С тихим звоном они падают на пол.
Я немного в шоке от произошедшего, но стараюсь не подавать виду.
Джеремия блаженно прикасается рукой к своим рассеченным губам, и кончики его пальцев тут же окрашиваются красным. Он вдруг встаёт на колени перед Брайаном и начинает быстро расстегивать ремень на его брюках.
Брайан заметно вздрагивает и, очевидно, возбудившись, едва сдерживается, чтобы не вцепиться рукой в его растрепавшиеся волосы.
У Джеремии длинные, мягкие и тонкие волосы, настолько красивые, что к ним всё время хочется прикоснуться.
Вытащив ремень, он благоговейно целует его, протягивает на раскрытых ладонях Брайану, и говорит:
- Пожалуйста, накажи меня.
У Брайана подкашиваются ноги, и оглушенный разочарованием он падает обратно на стул.
Я через всю кухню с грохотом тащу табуретку к окну, взбираюсь на неё, потом встаю коленом на подоконник и закрываю форточку.
- Тебе не кажется, что он извращенец? – озабоченно шепчет мне в ухо мгновенно материализовавшийся рядом Брайан, в лёгкой истерике оглядываясь на Джеремию.
Брайан, прекратишь ты уже быть таким мудаком или нет, говорю я очень тихо.
Будь же терпимым, ведь у ребенка было очень хреновое детство.

Мать-проститутка родила его в четырнадцать лет и отдала в детский приют, но потом, достигнув совершеннолетия, забрала его обратно к себе. Таскаясь с ней потом по всем её клиентам и любовникам Джеремия с ранних лет начал познавать ужасные жизненные реалии – наркотики, насилие, распущенность, нищету и унижение.
И именно тогда мать впервые как-то в шутку накрасила ему губы и ресницы, и нарядила в своё нижнее бельё – это был сакраментальный момент осознания самого (самой?) себя. Он увидел собственное отражение в зеркале, впервые понимая, как он красив и как он похож на девочку.
Джеремия в совершенстве научился от мамы строить глазки, посылать воздушные поцелуи и соблазнительно поводить плечиками, тренируясь перед зеркалом.
Именно в этот период один из любовников матери изнасиловал его, и из больницы его забрала уже бабушка. Выяснилось, что родители матери были фанатичными христианами, и дедушка был директором церковной школы, в которую определили Джеремию. Он заставлял его наизусть выучивать Библию и давал ему очиститься от грехов через наказание, устраивая жестокую порку за мельчайшую провинность. Стоило Джеремии пасть, как верная рука деда немедленно подхватывала его, и он с замиранием ждал первого удара ремня. В его сердце вселялось тепло – только таким образом он мог приблизиться к Богу, очищаясь сквозь боль от грехов.
Безудержно и горячо молясь, бесконечно умоляя превратить его в девочку...
Потом его снова похитила вернувшаяся мать, и опять началась грязная скотская дорожная жизнь, продолжаясь до тех пор, пока мать не оставила его на одной из автостоянок, укатив с очередным любовником-дальнобойщиком.
Как ни странно, но именно после этого, идеализированный образ падшей женщины, сбившейся с верного жизненного пути, окончательно закрепился в его сознании. Джеремия поклялся быть во всём похожим на свою мать. Более того, он хотел стать лучше. Он хотел стать самой профессиональной, самой известной, самой роскошной проституткой во всём мире...
Ангельская внешность Джеремии настолько странно действовала на окружающих, что некоторые поговаривали, что один только его взгляд способен разбудить в человеке сексуальную энергию невиданной силы, что его благословление способно защитить от любых венерических болезней и даже нежелательной беременности. Таким образом, он постепенно превращался в Святую Джеремию, навестить которую сначала стекались просто паломницы-проститутки, желая восстановить или усилить собственную привлекательность.
И уже тогда один из его сутенеров, просекая потенциальный успех Джеремии, решил сделать на этом бизнес: он построил отдельный огромный коттедж с множеством окон, отчего дом казался насквозь просвечиваемым солнцем, и Святая Джеремия теперь целыми днями лежала на большой белоснежной пуховой постели, и принимала по очереди сексуально несчастных, озабоченных, недоразвитых, неполноценных людей, приезжающих с других концов страны только ради того, чтобы она посмотрела на них своим очищающим взглядом.
Поговаривали, что Святая Джеремия зарабатывала миллионы.
Но он сбежал.
Сбежал сразу после того, как понял, что теперь навсегда огражден от этого жестокого и грязного мира, который он так мечтал покорить. Он вдруг понял, чем обернётся его неуязвимость, ведь теперь он никогда не сумеет снова испытать боль - физическую боль очищения от всех его бесконечно скопляющихся грехов. Все верили в Святую Джеремию, все верили в обман.
Обман, за который он теперь должен расплачиваться по заслугам до конца жизни – болью и только болью...

Я замолкаю, и, обернувшись через плечо, вижу влажный сверкающий взгляд Джеремии.
Задыхаясь от волнения, он говорит:
- Как я восхищаюсь, Анна, как бесконечно восхищаюсь твоим изумительным талантом психолога...
Я смущенно улыбаюсь, но Брайан перебивает всю теплоту момента.
- Так мы теперь с тобой сексуальные монстры, ведь сколько раз он на нас смотрел, да? Я точно не помню, но ведь наверняка он с нами даже трахался, да?.. – спрашивает он потрясённо.
Он вдруг делает шаг ко мне навстречу, и оказывается настолько близко, что мне кажется, что он хочет обнять меня, но он только протягивает руку и достаёт с полки бутылку.
- Вау, да это же вооооообще всё меняет...– говорит он улыбаясь.
Когда Брайан говорит и одновременно улыбается, у него видны острые клыки.
Он отпивает залпом из бутылки, потом перехватывает ремень из рук Джеремии.
- Ах застежка! – тем временем стонет Джеремия, безуспешно дергая зацепившийся крючок на блузке.
- Тихо-тихо, - Брайан помогает ему, и полупрозрачная ткань мягко сползает с белоснежных плеч Джеремии, - Тише, всё в порядке, тише...
Когда Брайан в последний раз с такой же нежностью говорил мне это «тише», он насильно пытался вырезать бритвой у меня на предплечье название своей последней песни.
Он берет лицо Джеремии в ладони, и, заглядывая ему в глаза, шепчет:
- Всё хорошо, всё в порядке?..
Их лица совсем близко - смешанное дыхание, несколько секунд до поцелуя.
- Скверный мальчишка, - шепчет Брайан, - Надо же, ты ведь на самом деле вовсе не ангел, ты настоящий плохой мальчик, правда? Грешник, грешник, грешник...
- Накажи меня, - стонет Джеремия, и слезы текут у него по щекам.
- Как тебя наказать? Сильно? С какой силой? – спрашивает Брайан.
- Пока я не вынесу урока... - Джеремия начинает дрожать всем телом, - Только, пожалуйста, не в лицо, хорошо?
- Да, симпатичное личико, - замечает Брайан мимоходом.
- Да-да, говори это, - задыхаясь, шепчет Джеремия, - Говори, что я красив, пожалуйста...
- Ты действительно очень красив, почему я и делаю сейчас то, о чём ты просишь, - шепчет Брайан ему в губы, почти целуя, но Джеремия только мотает головой, отстраняясь.
- Нет-нет, накажи меня, накажи, спаси меня, пожалуйста...
Он подставляет ему спину и хрупкие плечи, испещренные мелкими розовыми шрамами.
Брайан качает перед его лицом ремнем, словно маятником.
- Да-да, господи! Но только не по лицу! – задыхается Джеремия и из под его ресниц текут почерневшие от туши ручейки слез.
- Заткнись, сука! Грешник! Мудак!
- Да... Да, я отвратителен! Я достоин наказания...
- Свинья!
- Я свинья! Грязная грешная свинья!
- Ублюдок!
- Ублюдок, гадкий ублюдок!
Брайан жизнерадостно хохочет.
- Заебись! Но ты ещё и конченный псих, раз просишь меня всё это делать...
- Да, я псих! Я свинья, ублюдок, мудак и конченный псих!
- Охуеть! – хохочет Брайан.
Я говорю:
- Брайан, ну ты понимаешь, что если ты его сейчас хотя бы раз не ударишь, то он тебе точно голову оторвет?

3

Брайан закрылся в ванной и проплакал там так долго, что от застоявшейся духоты запотело зеркало. Сигаретный дым серыми облаками клубился под потолком, сползая по кафельным стенам – Брайан не больше не меньше уделал сразу пару пачек сигарет. Я по привычке сажусь на пол рядом с ним и откидываю голову на холодный бортик ванной. Наши с Брайаном колени и локти соприкасаются.
- Как ты думаешь, где его носило всю ночь? – спрашивает он.
- Скорее всего, пошел в какой-нибудь БДСМ-клуб.
- Вот бллин, - говорит Брайан, - Как ты думаешь, с ним ничего страшного не случилось?
- Это ж Святая Джеремия.
Закрывая глаза, я добавляю:
- Но ты его очень разочаровал.
- Да клал я на него. Большой и эрегированный.
Он с шипением растирает горящую сигарету о кафельную плитку.
- На самом деле я сам от себя такого не ожидал. Ведь я столько времени мечтал почувствовать себя великим извращенцем... И вот, наконец, когда мне представилась такая возможность ощутить себя кем-то сверх... Вирусом. Пороком. Заразой. Пароксизмом. Аневризмой! Саркомой... Осознать себя парящим над условностями этой реальности... Я понял, что просто не могу его вот так специально ударить. Я реально просто не смог, ну блин, он ведь так явно ловил от этого кайф... Мне стало просто скучно.
Я только молча киваю, но он неожиданно начинает тыкать указательным пальцем мне прямо в грудь.
- Заткнись и не смей обвинять меня в пафосе!
Я говорю:
- Типа наверное невозможно специально ощутить себя извращенцем, если ты на самом деле здоров и адекватен...
- Бред какой-то, - раздраженно машет на меня рукой Брайан.
Некоторое время мы молчим.
Брайан поднимает глаза к потолку и, вздыхая, произносит:
- На самом деле, я эстет.
В его глазах ярким бликом отражается лампочка, висящая на длинном грязном проводе.
- Знаешь, вообще я мечтаю, чтобы у меня когда-нибудь в ванной были зеркальные потолки. Ну, чтобы можно было смотреть на себя. На собственное обнаженное тело.
Он говорит мечтательно:
- И ещё бумбокс. Представляешь, принимать ванну под Дэвида Боуи.
Дэвид Боуи – кумир Брайана.
Я снова закрываю глаза и представляю себе как Брайан лежит в сугробах ароматной пены, и смотрит на самого себя в зеркало на потолке, и всюду расставлены маленькие горящие свечки, тающий воск которых стекает на блестящий кафельный пол...
Но моя фантазия вдруг разбивается его всхлипами.
Какой-то он в последнее время стал плаксивый.
Сентиментальный.
- Это называется «меланхоличный»! – рявкает он сквозь слезы.
Он вдруг утыкается мокрым от слез лицом мне в плечо.
- Прости... Просто знаешь, я подумал, что всё то, что с нами сейчас происходит скоро может кончиться... Ведь через десять лет я буду совершенно другим. Я перестану мечтать о самоубийстве, как о единственном выходе из всех моих сегодняшних проблем, я завяжу с дурью и алкоголем, блин, да я даже курить брошу! Не буду больше краситься, и буду носить только короткую мужскую стрижку. Я начну работать, и ещё женюсь, и у меня будут дети, представляешь?..
Он продолжает:
- Меня угнетает то, что сейчас мы позволяем себе заниматься всякой хуйней, совершенно уверенные в том, что, чтобы мы не делали – это единственно неизменно правильный вариант. Но посмотри сейчас на тех, кто в молодости были веселыми укуренными хиппи? Во что они превратились? Господи, я просто не хочу разочаровываться сам в себе. Я не хочу через десять лет смеяться над самим собой и над своими амбициями, принципами и прочей безумно важной херью, которая сейчас кажется мне такой необходимой. Меня угнетает то, что с возрастом человек начинает предавать самого себя. Как ты думаешь, наверное, поэтому большинство гениальных кумиров человечества умерли молодыми?
Кстати, по-моему Брайан не может расстаться со мной именно потому, что, по его словам, ни один человек, кроме меня, не способен был выслушивать его философские излияния в шесть часов утра.
Кстати, наверное, поэтому ещё мы с Брайаном никогда целовались.
Я поворачиваюсь к нему и смотрю на его губы.
Глаза Брайана стекленеют.
Наше дыхание смешивается...
Вдруг Брайан резко встряхивает волосами и отворачивается.
- Эээ пойдём гулять, типа что ли? – говорит он, - Ну, встречать рассвет. Чистое утро...
Я ощущаю себя так, будто совершила неудачный суицид.

4

В семь утра мы с Брайаном сидим на лавочке во дворе и пьём кефирчик Neo с кусочками орехов и чернослива. На кирпичных стенах домов размашисто цветут кислотные вязи граффити, над карнизами окон перетянутые нервы длинных проводов - локальная сеть-интернет, телефонные шнуры, и тд. Через открытые окна на улицу доносятся шорохи, неразборчивые голоса, чей-то приглушенный храп.
Постепенно наливающееся над нами ясной лазурью небо кажется затолканным в узкое пространство ограничивающих его верхушек домов. На одной из крыш среди целого леса антенн сияет белая чаша спутниковой тарелки.
- Пойми, я ведь всего лишь маленький грязный ублюдок... Я не хочу испортить тебе жизнь, - говорит Брайан, отколупывая черный лак на своих ногтях.
Прохладный утренний ветерок колышет пышно раскинувшуюся над нашими головами ярко-салатную зелень деревьев. На волосы, на одежду, на колени, на асфальт опадают нежные белые лепестки цветущего каштана.
Я всматриваюсь в арку темнеющей подворотни, и меня вдруг оглушает настолько странный вибрирующий звук сирены пронесшейся мимо полицейской машины, что возникает ощущение, будто где-то на главной улице приземлилось НЛО.
- Эй, оставь мне немного кефира, - говорит Брайан.
Я отдаю Брайану бутылку, он неаккуратно пьёт из горлышка и на его клетчатых брюках оказывается несколько маленьких кефирных капель. Он растирает их подушечкой пальца.
- Знаешь... У тебя сейчас такой вид... Ах блин реально я чувствую себя последним дерьмом...
Мои замерзшие пальцы в кармане куртки нащупывают пачку сигарет, я бы сейчас с удовольствием закурила, но у нас с Брайаном правило - никогда не курить по утрам, до самого полудня, чтобы не портить свежесть ясного утра.
- Слушай, ну ладно, ну хочешь я тебя поцелую?
Брайан наклоняется поближе, пытаясь заглянуть мне в лицо.
Тушь с ресниц осыпалась ему на скулы.
Сзади нас хлопает огромная железная подъездная дверь, мы одновременно вздрагиваем и оборачиваемся – мимо нас шаркая подошвами стоптанных кедов какой-то сонный тип в очках тащился за своей взбесившейся на поводке рыжей таксой.

5

Мы идём по главной улице, мимо пока ещё закрытых дверей роскошных бутиков и ресторанов. Небо над нами исполосовано черными линиями проводов, растянутых между двумя сплошными стенами зданий, тротуары мокрые с ночи.
Мы проходим мимо огромной витрины длиной в целую стену, за её стеклом на прозрачных полочках мерцают женские туфли на шпильках, а дальше, в сумеречной глубине, за витриной, виднеется пространство, полное зеркал и каскадов вешалок с модными переливающимися тряпками.
- Я заметил, что ты совсем не умеешь развлекаться, - говорит Брайан, щурясь от солнца, - Вообще не умеешь ловить кайф... Ты не сторонница гедонизма, сладкая?
Мимо нас громыхая всеми своими причиндалами проносится пустой троллейбус.
Брайан говорит:
- Пойми, не нужно быть такой пассивной, ведь не так уж и много времени нам отпущено на удовольствия...
Наши отражения проскальзывают по затемненным стеклам окон, пока мы проходим мимо отеля и одного закрытого ресторана.
- Че-то у меня от кефира изжога, - жалуется Брайан.
Улица кажется вымершей в семь часов субботнего утра до тех пор, пока мы не натыкаемся на странного вида блондинистого парня с очень красивыми, но покрасневшими от недосыпа глазами.
- Простите, - заторможено спрашивает он, - Вы не подскажите, где здесь ближайший круглосуточный супермаркет?
На его плечи накинут темный пиджак с атласным отливом, а между поясом узких джинсов и майкой виднеется полоска золотистой кожи. Его волосы настолько неестественно выбелены, что голова кажется окутанной легким белым сиянием.
Вот так пижон, мать его так.
- У меня сигареты кончились, - говорит пижон-мать-его-так.
Брайан отвечает:
- Ну сигаретами-то мы вам поможем, а вот поможете ли вы нам?..
Это называется «говорить на нужном языке».
Высунув кончик языка, Брайан следит за тем, как парень судорожно закуривает.
Закрыв глаза, он выдыхает дым через ноздри и говорит:
- Меня возбуждает, когда на меня кто-то смотрит.
- Хаха ну секс на улице пока вроде ещё не легализовали, - жизнерадостно хохочет Брайан.

6

Старый город контрастен. Достаточно свернуть в любой переулок с главной улицы, наводненной роскошными ресторанами, модными магазинами и казино, всего лишь сделать шаг в одну из подворотен, как сразу оказываешься в гниющем нутре жилых районов.
Не доходя несколько метров до космически декорированных дверей закрытого ночного клуба мы втроём сворачиваем влево и оказываемся в тихом жилом дворе.
Брайан весело говорит:
- Хаха представляешь, что было бы, если бы людям официально разрешили заниматься сексом прямо на улицах? Сплошные автомобильные пробки и аварии...
От влажности у него вьются волосы.
Мне нереально хочется спать.
Мы заходим в первый попавшийся подъезд жилого дома. Внутри он оказывается омерзительным настолько, что меня начинает тошнить. Брайан сквозь решетку заглядывает в похороненную пылью шахту лифта. Пижон тем временем начинает расстегивать джинсы.
- Так, подожди, - говорю я, оборачиваясь к Брайану, - Че за нах?..
- Ты че думала, мы идём в семь утра в шахматы поиграть? – спрашивает он.
- Она будет смотреть, - говорит он пижону, указывая на меня.
- Смотри, - повторяет он мне.
- Всё равно, когда мы закончим, тебе покажется, что всё это тебе только приснилось, - говорит он.
- Что-то вроде неудачно словленного прихода, - уточняет он.
Потом Брайан становится на колени перед пижоном и быстрым движением стягивает с него джинсы.
Вот придурок, он что, в самом деле думает, что я ни разу не видела, как он кому-нибудь отсасывает?
Меня начинает тошнить сильнее.
При каждом движении головы Брайана маленькие прозрачные камешки на его сережках-гвоздиках сверкают и переливаются.
Пижон прижимается спиной к облезлой стене и с неё тут же начинают осыпаться грязные темно-синие хлопья краски. Некоторое время он только судорожно дышит сквозь сжатые зубы, но потом, встретившись взглядом со мной, возбуждается настолько, что начинает с остервенением толкать бедрами вперед, в самую глотку Брайана.
Он кончает.
К самому горлу у меня подкатывают тяжелые волны тошноты, кружится голова.
Брайан поднимается с колен и быстро целует пижона, пока тот вкладывает в его липкие пальцы тридцатку. Одновременно из заднего кармана его брюк Брайан вытаскивает ещё двести и кредитку, и тут же неожиданно кусает парня за язык.
По подъезду раскатывается такое чудовищное эхо его захлебывающегося крика, что мне кажется, ещё секунда – и весь район сложится словно карточный домик под бешеным порывом урагана.
Как только я вижу, что рот парня наполняется чем-то бордовым пузырящимся, я едва успеваю свеситься с перил лестницы.

7

Брайан похлопывает рукой меня по спине.
- Совсем хреново, сладкая? – жалостливо спрашивает он.
Я судорожно пытаюсь сглотнуть, меня продолжает тошнить, я кашляю, и слезы текут у меня из глаз. Упершись ладонями в колени я смотрю, как Брайан вытаскивает из заднего кармана брюк маленькое складное зеркальце и помаду. В свете фонаря он красит губы. Зеркало, жестоко сверкая, так режет меня по глазам, что мне кажется, будто по моим зрачкам прошлись бритвой.
Он двумя пальцами вытирает уголки влажно-блестящих губ и говорит:
- Похоть, сладкая, похоть... Похоть - это не грех. Люди должны заниматься сексом настолько много и настолько часто, насколько это возможно. И тогда они будут чувствовать себя менее напряженными.
Прокашлявшись, я говорю:
- Надо было ему член откусить.
Брайан поднимает на меня глаза и спрашивает:
- Кому?
Между нами нависает пауза, и в эту паузу сразу вламывается множество самых разных ночных звуков: гремящая где-то на главной приглушенная музыка, гул проезжающих по дороге автомобилей, голоса пьяной молодёжи, хлопанье окон в жилых кварталах.
Брайан закрывает зеркальце и снова смотрит на меня.
Он начинает смеяться.
Я чувствую себя нарколептиком.
Брайан хохочет до тех пор, пока я не спрашиваю:
- Куда мы идём?
- Это трансвеститский клуб. Окажешься там – не доверяй ни одной официантке, танцовщице, посетительнице. Они все переодетые мужики-гомики.
- Все?
- Ну почти. Во всяком случае большинство.
- Брайан?
- У?
- А ты сам?
- Хаха, это сейчас на мне так хорошо сидит эта обтягивающая кофточка, видела бы ты меня и мой пивной животик ещё год назад! – хохочет он, поправля сверкающую в волосах диадему.
Вход клуба оказывается невероятно нелепым – огромная пластмассовая декорация, светящаяся цветными неоновыми огнями. У входа стояли бритые, затянутые в кожу, охранники-шкафы - от одного только взгляда на которых у меня подкосились ноги.
- Эй чуваки! Она со мной! – Брайан улыбается и тыкает в меня накрашенным ногтем. Впрочем, охранникам на меня явно наплевать - они с тупой нежностью ласкали взглядом Брайана.
Один из них отходит в сторону, пропуская нас в открытые двери, и напоследок шепчет Брайану на ухо:
- Отсосешь мне в перерыве.
Я торможу несколько секунд, переваривая услышанное, Брайан же, искусственно улыбаясь и сверкая диадемой, затаскивает меня внутрь.
Я вижу лежащий словно на ладони дымный синий зал и мы спускаемся в самую гущу извивающихся тел. Запах стоит удушающий, прелый, насыщенный потом, дымом, драгсом, куревом, парфюмом – Брайан вроде говорил о том, что публика будет «неформальной», но я всё равно не ожидала, что попаду на этакую съемочную площадку «Звездных войн». Если говорить в общем, то студенческая, вечно обдолбанная, театральная компашка Брайана, тут и рядом не валялась.
Приступы тошноты накатывали на меня ещё десятки раз за то время, которое мы пробирались сквозь толпу - вокруг словно бы совокуплялись в каких-то невиданных позах под ритм техно невероятные по своему внешнему виду существа – женщины с мужскими гениталиями и мужчины с огромными женскими грудями...
Брайан притаскивает мне мартини с колой и льдом.
Держа холодный запотевший стакан в руках, я облокачиваюсь на поручень лестницы и всматриваюсь в толпу, накапливая зрительные впечатления. Скольжу взглядом по влажным плечам и шеям, блесткам на руках, лицах. Гуманоиды, затянутые в черный, кроваво-алый и серебристый латекс. Воплотившиеся в реальности монстры из какого-то знакомого аниме...
У стриптиз-шеста одна парочка наплевав на всех трахалась с такой злобой, что у одного из андрогинов была расцарапана в кровь открытая спина (от накладных ногтей другого).
- Тебе ещё что-нибудь принести? – Брайан весело толкает меня локтем.
Я оборачиваюсь, и у меня всё белеет перед глазами от холодного сияния его диадемы. Я отдаю ему свой пустой стакан. Брайан, по ходу целуясь со знакомыми фриками, направляется к барной стойке.
И вдруг окаменевает.
Я прослеживаю траекторию его остановившегося взгляда.
Сонечка.



В потном людском водовороте толпы сияла Dancing Queen.
Она была высокой и худой, наглухо затянутой в ярко-салатное платье, в чулках в сетку, на голове – сияющий серебром платиновый парик. Лицо с впалыми скулами, ядовито-зеленые глаза под бархатными накладными ресницами и полные, ярко очерченные, красные губы.
Я обвожу глазами близ находящихся людей – Брайана рядом нет.
Мне становится страшно. Сразу же в психику в утроенном размере врезается адская музыка, кишащий монстрами дымный зал и сознание того, что из этой трансвеститской преисподней у меня нет выхода.
Шатаясь, я подхожу к барной стойке и заказываю себе абсент. Алкоголь опаляет нутро, и я снова чувствую приступ внезапно подкатившей к горлу тошноты, но чей-то взгляд заставляет меня забыть обо всём.
Холодея, я сглатываю слезы и оборачиваюсь.
Рядом стоит Сонечка. Сквозь ревущую в моей голове музыку пробивается мысль о том, что такой близкий контакт с ней – это как минимум полет к звездам.
- Привет детка, - говорит она.
Я не могу говорить, только киваю. Чувствую, как по моей щеке скатывается слеза.
Сонечка провожает слезу электрическим взглядом из под ресниц.
Я ощущаю нарастающую панику.
- Ммм, ещё абсента! – она хлопает в ладоши, - Пить абсент – моё второе любимое занятие в жизни!
- А первое? – автоматически спрашиваю я.
- Первое... Трахаться.
Я не успеваю среагировать - она резко, обеими руками хватает меня и прижимает к своему телу, наши губы истерически впиваются друг друга, захлебываясь стоном, я ощущаю во рту жирный специфический вкус её помады.
Мы, шатаясь, пятимся назад, пробираясь сквозь толпу, и в моей голове взрываются тысячи маленьких атомных бомб - я знаю, что все сейчас смотрят на меня, что мне несказанно повезло, что мне нужно наплевать на подкатывающую тошноту, на слабость, на мысли о Брайане...
Мы забиваемся куда-то под лестницу - тесное пространство со скошенным низким потолком. Сонечка впечатывает меня в изуродованную граффити стену, я вцепляюсь в сияющие волосы Королевы... Одно резкое движение и в моей руке болтается серебристый скальп.
- О Боже...
Она растрепывает то, что было у неё париком: темные пышные волосы влажными кольцами подвиваются у шеи.
- Сейчас, подожди, сейчас, - хрипит Сонечка шепотом, и я, почти теряя сознание, успеваю понять, что голос у неё далеко не женственный.
Поэтому в самый ответственный момент меня вдруг заклинивает.
В ужасе я упираюсь обеими ладонями в плечи Сонечки и изо всех сил отталкиваю её от себя.
Заливаюсь слезами.
- Что такое?.. Что?.. – спрашивает она изумленно.
У меня начинается пьяная истерика, и сквозь рыдания я говорю:
- Боже, о боже... Да ты... Ты... Ты мужчина!!

8

Я прихожу в сознание, сидя на полу в пустом прокуренном туалете. Сонечка стоит перед треснутым зеркалом, и заправляя за уши свои темные кудри, вытирает салфеткой размазавшийся макияж. Заметив, что я пришла в себя, она подходит ко мне вплотную, так, что её глаза кажутся мне зеленым центром вселенной, и говорит:
- Анна, детка... Знаешь, я не понимаю, что со мной произошло, я не знаю, но я впервые верю в любовь с первого взгляда. Я люблю тебя. Господи, это так банально, я не знаю, что со мной, но я люблю тебя, детка...
Она смотрит на меня с нежностью в слезящемся взгляде. Она повторяет:
- Я люблю тебя, Анна, детка, я тебя люблю...

9

Брайан сидит на полу, и вертит между коленями свою диадему.
Одновременно то всхлипывая, то разражаясь гомерическим хохотом, он повторяет как заведенный:
- Просто невероятно, вашу мать. Просто нереально! Бред какой-то. Охуеть... Она что реально влюбилась в тебя, да?
- Милый, у тебя просто истерика, - флегматично говорит Джеремия, приподнявшись на локте и подперев красивой рукой взлохмаченную голову.
- Заткнись, мудак! – орёт Брайан и швыряет в него диадему.
Просвистев в воздухе, диадема, будто нож, задевает обнаженное плечо Джеремии. На его коже в длинном косом порезе мгновенно начинают скапливаться рубиновые капельки крови. По его телу проходят сладкие волны дрожи, с его губ срывается блаженный оргазменный вздох.
- Ебанутые извращенцы! – рыдает Брайан.
В этот момент раздаётся стук дверь (провод дверного звонка был перерезан во время последней депрессии Брайана), черт, это точно оттого, что мы всю ночь слишком громко слушали Depeche Mode, поэтому соседи вызвали полицию, и вот коп, заглядывая к нам в квартиру, случайно замечает пакет травы, лежащий на стиральной машине, и изъявляет настойчивое желание обыскать все комнаты. В ванной он обнаруживает 60 000 поддельных долларов...
Я иду в прихожую, и вскоре возвращаюсь обратно с огромным букетом роскошных орхидей. К цветам прикреплена маленькая открытка, на которой мерцающей серебристой ручкой написано: «Детке от Сонечки».
- Орхидеи! Прекрасные женские генитальные цветы, - говорит Джеремия, - Кстати, у меня однажды был сутенер, который каждый день заваливал меня букетами свежесрезанных лилий. Через несколько недель свежих, гниющих, завядших и высохших цветов в моей комнате собралось так много, что я ощущал себя находящимся внутри огромного влагалища...
Джеремия не успевает договорить - Брайан вдруг выхватывает у меня из рук цветы и бросает их в черную пасть свернувшейся в открытом окне ночи.
- Не бывает этой вашей долбанной любви с первого взгляда! – рявкает он.
Он распахивает лаковую дверцу шифоньера, выдвигает самый нижний ящик и выгребает оттуда два шприца, иголки и жгут. Потом расшвыривая носками кроссовок попадающуюся ему на пути одежду, он выходит из комнаты, идёт на кухню, захлопывая за собой дверь. Слышится приглушенный звук высыпаемых на стол предметов.
- Да он просто ничтожество, - равнодушно пожимает плечами Джеремия.

10

В один из дней я знакомлю Сонечку с Джеремией.
Он предстаёт перед ней ангелом с перебинтованными запястьями – в бесконечном поиске самоудовлетворения он только вчера обнаружил блаженство тонких и длинных порезов на руках с помощью канцелярского ножа для резки бумаги.
- Сколько тебе лет, прелесть? – улыбаясь, спрашивает Сонечка.
- Шестнадцать, - отвечает Джеремия.
Он срывается, целуя её пальцы, затянутые в блестящую перчатку из серебристого латекса.
- Сколько-сколько? – Сонечка кладет свой серебристый палец в нежный рот Джеремии. Он начинает ласкать его дрожащим языком, обнимая мягкими, как лепестки розы, губами.
- Через два месяца. Шестнадцать.
- Анна говорила, что ты у нас совсем без тормозов, правда?
Брайан постукивает ногтями по стенкам своего стакана.
Звук кажется утрированно громким, как будто бы Брайан заражает всех присутствующих своим нервным тиком. Из соседних комнат до нас приглушенно доносятся оргазменный плач, металлическое позвякивание цепей и вспышки фотоаппаратов.
- Ты хочешь, чтобы я наказала тебя, плохой мальчик? – спрашивает Сонечка.
Каждое её слово попадает между двумя нервными постукиваниями ногтей Брайана, поэтому кажется будто она говорит под ритм.
Джеремия так же под выстукиваемый Брайаном ритм кивает головой.
- А ведь тебе, - она берет Джеремию за подбородок, - Давно уже на всё наплевать... Точно?
- Ну.. Ээээ.... – его голос срывается от волнения.
- Да ладно, не стесняйся, детка.
- Ну вообще да, мне типа того эээ давно на всё уже...
- Вот именно! – Сонечка хлопает в ладоши, - Господи, Анна, где ты нашла такое чудо?..
Я не успеваю открыть рта, Брайан подобострастно встревает с ответом:
- Он оказался другом друзей моих близких знакомых.
- Ты ведь уже не новичок, да? – спрашивает она у Джеремии, наблюдая за тем, как он раздевается. На его точеных плечах и спине цветут синяки, ссадины и кровоточащие никогда не заживающие шрамы.
- Но ты ведь всё равно накажешь меня? – спрашивает он.
Она восхищенно разглядывает обнаженного Джеремию, пока он собирает свои длинные золотые волосы в хвост, потом он протягивает ей свои руки и Сонечка защелкивает на них блестящие металлические наручники.
- Какой прекрасный, - восторженно шепчет она, играя пальцами с кожаной бахромой длинной плетки.
Раздаётся хлесткий звук и на животе Джеремии проявляется краснеющая полоса удара.
- Покаяние, - шепчет он, закрыв глаза от боли, - Я хочу покаяния...
- Ты его получишь, ведь ты был скверным мальчиком? Они будут смотреть на тебя, чтобы ты почувствовал себя более униженным и опозоренным, - Сонечка указывает на нас.
- Пусть они увидят до чего я мерзок и порочен, - стонет Джеремия, - Моя вожделеющая плоть жаждет наказания, моя багровая эмблема страсти и вины, избавь меня от неё, пожалуйста...
Удары Сонечки полосуют его со всех сторон, не оставляя живого места, его тело извивается, стараясь избежать боли и чем было больнее, тем сильнее Джеремии хотелось подставить его под удар. Раскаяние, раскаяние... Джеремия хотел раскаяния, хотел покаяться во всяком своём греховном помысле и деянии, совершенном им или только задуманном. Он не мог сейчас говорить – только кричать, с каждым ударом всё сильнее, и правда изливалась из него с этим криком, минуя слова.
Всё происходящее выглядит настолько чудовищным, что кажется просто галлюцинацией, ровно до тех пор, пока Брайан, не скрывая раздражения в голосе, не произносит:
- Я че-то не понял, мы всю ночь все втроём так и будем удовлетворять только его одного?

11

доволакиваю растерзанного Джеремию до постели, и простыни под ним тут же покрываются ярко-красными мазками, будто какой-то нервный художник в муках творчества без конца вытирает о них свою испачканную в краске кисть.
Я оставляю его одного, стонущего в блаженстве собственной боли и покаяния.
Я закрываю двойные двери комнаты и выхожу в коридор.
Сейчас полтретьего ночи, и я не знаю, что мне делать – или пойти на кухню и убиться там транквилизаторами, или лечь уже спать, или подождать Брайана, который, не вписавшись в садистскую оргию накануне, очень распсиховался по этому поводу, послав всех на хрен.
Я включаю свет, и в эту же секунду из угла рядом с входной дверью раздаётся вскрик.
Заткнутая в черный угол живая тень оказывается Брайаном.
Я щелкаю по выключателю.
Я опускаюсь на колени, и медленно переставляя руки, бесшумно подползаю к нему.
- Брайан? – зову я шепотом.
Он расстроено спрашивает, имея в виду Джеремию:
- Я никак не пойму: почему ты поощряешь этого фанатика-извращенца?
Мы сидим между множества брошенных туфель Джеремии - замшевые, вышитые бисером, блестящие лаковые, с острыми носками, с ремешками вокруг щиколоток, на танкетках, на металлических или на прозрачных шпильках они занимают половину прихожей.
Я начинаю перечислять:
- Он красивый. Он подарил мне ноутбук...
- Слушай, я кстати давно хотел спросить, это правда, что ты учишься на психологическом? - перебивает меня Брайан.
Я говорю, что через пару дней у меня ещё и сессия начинается.
- А ну значит ты типа у нас психолог, - говорит Брайан, - Сука ты, бездушная сука...
Его вопросы повисают в темноте, вопросы без ответов:
- У тебя души вообще нет. Может быть, ты робот? Типа зомби? Или киборг?
Я говорю, напиши об этом песню. Он говорит:
- Че ты сказала, бля?
Я говорю, что все люди, видимо, на самом деле скрытые агрессоры. Что пассивные люди – особенно, может быть они более всех бессознательно настроены убивать. Да я бы сейчас убила бы тебя, ты такой ебнутый, Брайан. Бесишь, ебтвоюмать.
Стеклянный звон – он оставляет в сторону, по-видимому, пустую бутылку.
И до меня вдруг доходит, что Брайан всего лишь напился.
Он притягивает меня локтем за шею.
- Иди сюда, сладкая, иди ко мне, Анна.
Он опрокидывает меня на спину, и шепчет мне в губы:
- Презерватив...
Я, потрясенная происходящим, едва могу выдавить из себя шепотом:
- Эээ?..
- Ну ты же не хочешь от меня ребенка? Ребенка от такого маленького грязного ублюдка, как я?
Да-да конечно.
Короче, потом мы с Брайаном занимаемся сексом.
Поэтому когда всхлипывающий от боли Джеремия рано утром выходит из комнаты, он видит нас - изможденных, взмокших, растерзанных друг другом, он в ужасе заливается слезами.
- Брайан! Анна! Что вы наделали! Это же грех!
И хлестнув Брайана по голому плечу рукой, я говорю ему:
- Слезь с меня, сволочь!
А Брайан бросает в меня мою одежду и кричит:
- Прикройся, шлюха!
Он дергает меня за руку, и тут же - жестокая боль от его зубов выше ключицы.
Схватив с пола лаковый сапог Джеремии, я со всего размаху ударяю каблуком Брайану прямо в лицо.
Джеремия вскрикивает, едва не теряя сознание от ужаса.
Брайан кое-как одевается, сметает с полочек в ванной всю косметику, гели, шампуни и кремы, выдирает из угла запыленный чехол с гитарой и вылетает за дверь, скатываясь по лестнице, оставив после себя только захватанные окровавленными пальцами ручки дверей и красные капли на плиточном полу в ванной.
Джеремия задыхается в истерике:
- В лицо...О господи ну зачем же ты его... Прямо в лицо...

12

Я говорю:
- Классная на улице погода.
- О боже, говори-говори, неважно что, только говори, у тебя такой красивый голос, такой теплый, как будто сотканный из твоего самого тайного внутреннего света, так хочется приложиться ухом к твоей груди и слушать, как он рождается внутри тебя... Кажется, именно поэтому у тебя более всего развита горловая чакра, должно быть шея – твоя самая эрогенная зона...
Каждый раз, когда всякие там козлы унижают моё чувство достоинства.
Каждый раз, когда меня кидает сука Брайан.
Короче, каждый раз когда я начинаю чувствовать себя дерьмом.
Я ползу к Сонечке.
Она смотрит на меня долго и восторженно, наверное, это потому, что налицо результат того, что ещё буквально вчера Джеремия пытался вывести меня из истерик путем шоппинга.
Нагруженные разноцветными пакетами с шмотками и косметикой, мы стояли с ним у сплошной застекленной стены торгового центра, и курили последнюю ментоловую сигарету на двоих.
- Посмотри, как те двое парней палятся на тебя, - Джеремия кивает в сторону, - Ты чувствуешь эту новую красоту? Ты ощущаешь сексуальность?
Я, конечно, не говорю ему о том, что эти двое парней на самом деле смотрят не на меня, а на него, действуя на людей как 25й кадр Джеремия на мгновение мелькал в их психике огромным порнографическим кадром, но стоило ему только исчезнуть с поля их зрения, как они, очнувшись, даже не смогут понять, что же с ними произошло на самом деле – в памяти отразится только солнечный блик или растворившееся в лазури неба маленькое сребристое облачко.
В этом и есть всё могущество Святой Джеремии.
Из под шляпы у него выбились волосы, которые теперь золотыми прядями лежат у него на плечах, и я испытываю наслаждение просто стоя рядом с ним - такое же удовольствие испытывали стекла стен торгового центра, в солнечный день отражающие в себе его внешность.
- Детка, я восхищаюсь чувством твоего вкуса, - хрипло говорит Сонечка.
Она протягивает руку, и подцепляет длинным кроваво-алым ногтем складку моего шарфа.
- Да мы тут с Джеремией типа прошвырнулись по магазинам, - говорю я.
Она кивает головой, она уже накрашена и её лицо овеяно бледным мерцающим блеском пудры, а на скулах отражаются тени длинных накладных ресниц. На ней белый батистовый пеньюар, отороченный мехом, запахнутый на талии. Она сидит, положив одну свою идеально гладкую худую ногу на другую идеально гладкую худую ногу, и я знаю, что именно таким образом она изо всех сил пытается преодолеть свою эрекцию.
Она говорит:
- Дьявол внутри меня...
Она быстро встаёт, и, наклонившись ко мне, дико впивается ртом мне в губы.
Я думаю о том, что Брайан сука... Бросил меня... Бросил...
Схлынув с меня через три минуты, она направляется в свою гардеробную.
Я, оставшись одна, смотрю на себя в зеркало сонечкиного трюмо.
Нижняя половина лица у меня – весь подбородок, и под носом - белые и сверкают от сонечкиной пудры, а губы выглядят порванными от размазанной красной помады.

13

Он посильнее захватывает края рукавов пальцами и говорит:
- Понимаешь, я никогда ещё не чувствовал себя таким лузером. Таким аутсайдером.
Механическим движением он подносит тлеющую сигарету ко рту и говорит так тихо, что звук сгораемой папиросной бумаги кажется безумно громким по сравнению с его шепотом:
- А тут ещё всё-таки Сонечка в тебя влюбилась.
Сигарета мелко подрагивает в его пальцах, он прикрывает глаза, морщась от внутренней боли, и каждое слово произносится им всё тише, истлевая в свете подъездных ламп, в шуме работающего лифта, шагов на лестнице, поворотов ключей в замочных скважинах.
- И вокруг одни извращенцы...
Он не успевает договорить, потому что дверь квартиры напротив неожиданно распахивается: у старой коровы в цветастом халате и с плохо прокрашенными хной волосами в руках огромный мешок с мусором, она выбрасывает его в мусоропровод, и, несмотря на нас, с отвращением говорит:
- Чертовы люксембургские торчки.
Дверь за ней захлопывается с громоподобным лязгом.
Брайан произносит едва слышно:
- Вообще-то я пришел у тебя забрать кое-какие свои вещи.
Я открываю ключом дверь, он бросается в комнату, распахивает дверцы шифоньера, и, упав на колени, начинает лихорадочно рыться в его нижних ящиках.
Наконец Брайан перестает трястись и плакать.
Его движения становятся максимально четкими и точными, отмеренными до миллиметра.
Он делает себе раствор.
Он садится на пол и прислоняется спиной к батарее.
Задрав длинный рукав, он обматывает правую руку жгутом, и один его конец отдаёт мне. Он говорит:
- Помоги мне, ладно?
Он закусывает губы, когда жгут слишком больно захватывается кожу. Он говорит:
- Ты же понимаешь, что если я сейчас не сделаю этого, то я просто сдохну.
Спустя некоторое время голосом нежным и мягким, словно сиреневые летние сумерки, Брайан говорит:
- Знаешь, ты такая красивая...
Я говорю, что он уже сказал мне это минуту назад.
- Правда? – удивляется Брайан.
Он начинает смеяться, и на его выцветшем лице горят наводнившиеся яркой лазурью глаза.
- Красивее тебя я никого ещё встречал... – он вздыхает и закрывает глаза, - Я так люблю тебя, Анна...
И я защелкиваю на его руке браслет наручников, оставшихся после Джеремии.

12

Через несколько часов Брайан в сотый раз громко стучит браслетом по решетке батареи и говорит:
- Это что - издержки ваших бдсм-оргий?
Я молчу, и он, нервно пожав плечом, продолжает:
- На самом деле это не смешно.
Через пять минут он опять стучит браслетом по батарее, и говорит:
- Ну всё, хватит.
Я молчу, и он вдруг неожиданно повышает голос:
- Мне, мать твою, надо в туалет!
Ещё через полчаса он говорит:
- Я хочу спать.
Я наклоняюсь и выключаю лампу. Я слышу, как в темноте Брайан говорит:
- Ах ты сука.
В пол третьего ночи Брайан начинает плакать.
- Ты такая жестокая, какая же ты жестокая...
Он говорит, что всегда знал, что я всё это время была скрытым источником жестокости, агрессии и зла в наших отношениях, что я предала его, что я превратила его в ничтожество и жалкого неудачника, и сейчас специально издеваюсь над ним, желая почувствовать собственное превосходство.
Сквозь всхлипы он спрашивает:
- Ты, конечно, сейчас ощущаешь себя королевой мира?..
Сквозь рыдания он говорит:
- Анна, ну мне реально бля надо ещё разок ширнуться.

13

К десяти утра у Брайана уже течет из глаз, из носа и изо рта.
Его кожа блестит, слезы текут по впавшим скулам до самых уголков посеревших губ.
Задыхаясь, он повторяет:
- Господи, пожалуйста, господи, ну пожалуйста...
Пенистая слюна стекает ему на подбородок - его горло сводит спазмом, он задыхается, и через полчаса его снова рвет, грязные мокрые волосы прилипают к лицу и попадают в рот. Одна рука пристегнута к батарее наручником, другой он вцепляется себе в шею:
- Гроза... Молнии... И соловьиное пение...
Апокалипсис случается в тот момент, когда звонит телефон и от этого звука я сама почти теряю сознание, а Брайан захлебывается агонизирующим криком.
Я снимаю трубку и голос Джеремии говорит:
- Доброе утро!
Я кладу трубку.
Я обвожу комнату взглядом и нахожу на письменном столе ножницы. Как только я нагибаюсь, чтобы перерезать телефонный шнур - мир настигает вторичный Апокалипсис дьявольски громоподобного звонка. Брайан начинает эпилептически дергаться – ему кажется, что его тело сейчас находится в жерле взорвавшейся Чернобыльской станции и оно медленно истлевает от чудовищной дозы атомной радиации.
В трубке голос Агаты говорит:
- Привет, ну как вы там, торчки?
Я смотрю на Брайана, у которого на губах, подбородке и шее засохли зеленовато-желтые разводы слюны и желчи, на его закрытые глаза в провалах коричневых теней.
Агата спрашивает:
- Как там дела у Брая?
Я кладу трубку. Я отрезаю ножницами провод.
Время перестаёт существовать, я чувствую себя раздавленной под весом тысяч часов, миллионов минут и миллиардов секунд, я задеваю все углы, ударяюсь и цепляюсь за пороги и дверные косяки, и когда я пытаюсь на кухне закурить сигарету, то закуриваю её с фильтра и она вспыхивает у меня в пальцах шипящим огнём.
Я закуриваю новую, и смотрю в окно, выходящее на кирпичную стену.
Потом я сижу перед Брайаном на коленях и пою его с ложки крепким черным чаем с сахаром.
Брайан, похожий скорее на выцветший карандашный рисунок, всё так же пристёгнут одной рукой к батарее. Он едва слышно шепчет:
- Зачем ты это делаешь? Я хотел умереть как Дженис Джоплин или Сид Вишес.

14

Его глаза лишены всякого выражения, но испарина, осевшая на повлажневших ресницах и на и без того взмокших висках, пробегающая по лицу невидимая тень боли, застывшая в уголках губ судорога... Я смотрю, как он пересаживается на мою смятую постель, положив ногу на ногу, и сцепив пальцы на острых коленях.
Он долго смотрит на меня застывшим взглядом и говорит:
- Ненавижу тебя... Сука, мать твою, что ты со мной сделала...
Тут же вздрагивает и поднимает открытые ладони, прошептав: «окей, извини».
Потом утыкается лицом себе в колени, его плечи мелко подрагивают, и во мне окончательно ломается что-то, когда я быстро нашариваю в глубине ящика серванта упаковку, и наливаю в стакан воды. Он поднимает на меня заплаканные глаза. Я подставляю ему стакан под губы и говорю:
- Знаешь... Ну просто ведь должно быть что-то большее, чем всё это... Должно же быть что-то ещё...
- Что? - он запивает несколько таблеток метадона, его мокрые губы соскальзывают с края стакана и благодарно целуют моё запястье, мимолетная горячая ласка жаркого языка.
Пара минут - и к его глазам приливает лазурный блеск.
- Спасибо... - он обнимает меня одной рукой – хамски, нагло, привычно.
- Да пошел ты.
Он наклоняется ближе и его теплое успокоившееся дыхание касается моей щеки, ресницы вздрагивают, имитируя напряженное внимание.
- ...любовь, Брайан...
Он опрокидывает меня на спину, наклоняется, и его волосы кончиками касаются моего лица.
Мне нужно освободиться от него. Вырваться.
Да просто отшить этого долбанного нарика, мать его.
- Но я же тебя люблю.
Он задирает на мне одежду, сейчас, последняя секунда и я вырвусь, оттолкну его.
- Брайан? - спрашиваю я, - Какого хрена ты опять делаешь?..
Он говорит:
- Да ладно, тебе будет приятно, тебе же в прошлый раз понравилось.
Блеск его растрепавшихся волос в дневном свете, щекочущих и ласкающих кожу, когда он медленно наклоняется и опускает ресницы. И почти сразу же я перестаю ощущать своё тело.
Окей, здорово. Хорошо. Супер. Ограничимся наркотиками и сексом.
Да и кому вообще она нужна, эта любовь?..