Home Главная Фан-клуб Фанфикшены Очарованные Зоной
Очарованные Зоной
by New Model

(начало рукописи 17.05.04) 9.06.04 – 3.09.04

ВНИМАНИЕ! Лицам не достигшим 18 лет, с отсутствием чувства юмора, прочтение данного фанфика категорически запрещено по этическим соображениям.

«Ушастый – это судьба».
надпись на стене Неизвестного
«Не забуду мать родную» (жарг.)

Брайан сидел на нарах, выбрав предметом для плевков клопа, который растерянно возился на сером тюремном полу около его ботинка. Он в очередной раз искупал несчастного клопыша в слюнях, ловко сплюнув сквозь зубы (мастерски выполнять этот трюк ему помогала нехватка переднего зуба). Затем Брайан ухмыльнулся, удовлетворенно раздавив паразитарного насекомого, который в минуты тяжелой скуки скрашивал его существование. Он так любил животных! Особенно зеков. Брай беззаботно откинулся на жесткое, кишащее вшами, привычное ложе, ощущая себя истинным хозяином. Глядя на него сейчас, многие никогда бы не узнали того кокетливого, избалованного дэнди, разнаряженного как блоха на ярмарке. Но тюрьма…она, знаете ли, меняет. Получше чем пластический хирург.
…Тюремный дух пробирается к вам в разум и выкидывает оттуда много ненужных винтиков, гаек и шурупов и своим молотком да напильником изощренно лепит то, что ему захочется и от ваших прежних мыслей летят лишь искры и стальная пыль. А такая жесткая операция отражается на внешности…Локоны превращаются в звериный ежик, аккуратный носик в более простой обрубок хрящей, челюсть квадратируется, а ряд белых зубов, становиться старым забором с выломанными досками…
Брайан широко зевнул, почесав полулысый затылок… «Ежик», конечно, всем удобен, и вши легко вычесывать, и лицо приобретает вид уважительный и более соответствующий месту пребывания, но вот проблема в том, что тюремные парикмахеры, они не самые лучшие умельцы… оттого, после последней стрижки и торчали у Брайана волосы кусками, что придавало им сходство с шерстью облезлого волка… Впрочем, это обстоятельство только возвышало Брайана в глазах остальных зеков. Здесь уважение прямо пропорционально страху, и если твое лицо, кажется, перепахал комбайн и исклевал бешеный дятел, тем быстрее ты попадешь в ряды первых красавцев, которых наделяют такими сочными, живописными, полными немого восторга кличками как «Меченый», «Проклятый», «Паленый».
Но Брайан больше всего гордился своими татуировками. Он так долго думал, какой пейзаж, так сказать, на себе изобразить, что потом уже беспредельно гордился и своим полетом фантазии, и тонким смыслом рисунка и той загадочной силой, которой он в себе таил. На костяшках было мощно и четко выбито BRIAN, что казалось Молко весьма необычным и новым в области мест татуажа и, учитывая еще особую оригинальность и сложность надписи… А его запястье украшал солнечный полукруг (да будет вам известно, этот значок легко читается как «привет ворам»), символизировавший для его обладателя бесконечную тягу к свободе и как бы напоминая о яркой, красочной фразе, которая относиться к каждому зеку…они не такие как все, они «обожженные зоной»…
Но, конечно же, это были не все его татушки, так как на плече у Брайана красовалось синее (с трупным оттенком) сердце, жестоко и отвержено пронзенное кинжалом (благо татуировщик знал еще и такой вид оружия, кроме столового ножа для хлеба), с мрачно стекающими каплями крови и чувственной подписью «I love you Mommy». Чуть ниже был выбит якорь с обнаженной русалкой, больше напоминающей какого-то гермафродитного андроида, а может и щуку, а может, кита…И хотя Брай умел плавать только с надувным кругом, шлепая ногами по дну в речке, глубиной не более одного метра, после того, как он сделал эту татуировку, он ощущал себя настоящим, многое повидавшим на своем нелегком пути моряком, который не боялся ни шторма, ни врага. А вот рисунок на другом плече был сделан совсем недавно: это была роза (странно похожая на увядший придорожный сорняк), вокруг которой извивалась яростная кобра, с раздувшимся капюшоном (во всяком случае, по великой фантазии художника это чудо, напоминавшее расплющенную сосиску, могло называться коброй). А следующая задумка Брайана просто достойна восхищения: он предполагал вытатуировать у себя на животе оскаленную морду волка (на ум приходит серый из «Ну, Погоди» и будем надеяться, что этот волк не будет напоминать зайца в предсмертной судороге…!)…

В тюрьме наступил самый тихий час. Все арестанты, какими бы зверски крутыми не были, начинали слюнявить и грызть шариковые ручки и писать малявы на волю. Кто-то с трудом выводил письмецо из двух предложений, старательно, но с дикими потугами пытаясь без ругани описать свое существование в заключении, кто-то писал драгоценной мамочке, кто-то бывшей жене, давно кинувшей несчастного писаря, кто-то сочинял жалостливо-угрожающие послания в суд, а кто-то к Богу, были даже и поэты, и драматурги, не знавшие высоких метафор и красочных замысловатых эпитетов, но прекрасно обходившиеся местным богатым лексиконом. От нечего делать, так как это не в правилах Брайана было строчить душещипательные, рассчитанные на слезы сострадания и сочувствия письма (а точнее ему просто некому было писать), Брайан обгрызывал ногти и изредка давал указания и помогал заключенным, не сильно владеющим литературой и уж тем более ор-фо-гра-фи-ей, сочинять лаконичные, никогда не соответствующие действительности предложения. Образование, иногда проглядывавшее сквозь темную завесу Брайана, было одной из многочисленных причин, возводивший Молко в ранг почтенного авторитета. Брайан уже достаточно долгое время принадлежал к элитной, уважаемой верхушке среди зеков, пользуясь особыми почестями и привилегиями. На взлете тюремной карьеры, Брайана прозвали «Бароном» из-за его учености, изысканных манер и прочих тонкостей, но долгое пребывание на нарах, стерло и искалечило все былое благородство, и хотя аристократичность окончательно и безвозвратно покинула Молко, гордое прозвище так и осталось…Но до того как именоваться Бароном и добиться власти и авторитетской неприкосновенности, Молко пришлось примерить еще несколько имен…
Когда он только попал за решетку, иначе чем «Голубая сопля» его и не думали называть, но после того, как узнали по какой статье усадили Молко и, прочувствовав на себе вспышки его поистине жесткого и агрессивного характера, к нему стали относить осторожней, тогда вот Брайан и сделал себе репутацию «серьезного человека», не бросающего слов на ветер. Правда, в боях за честь пришлось пожертвовать носом, ребрами, стрижкой и голосом. С последним было гораздо тяжелее расстаться в виду чисто природных, врожденных обстоятельств, но так как за спиной Молко уже набирало силу прозвище «Маленький Гнус», то он начал усердно хлебать ледяную воду, спать на бетоне (что прибавляло ему еще больше крутости, так как пол в тюрьмах – это вам не персидский ковер), по возможности, безмерно много курил самого продирающего наидешевейшего табака, относясь даже к «Беломору» как к куреву для неженок, и предпочитая самому сворачивать самокрутки из старых газет, изредка попадавших в камеру, и за это пристрастие его незамедлительно окрестили «Бароном - Укурком». Но после того, как Брайану уже во второй раз, в жестокой и неравной борьбе сломали нос, и при помощи своего невероятного усердства Молко все же приобрел более менее человеческий, почти зэковский, может не такой громыхающий, но с приятной и внушающей уважение хрипотцой, приукрашенной налетом сифилитичного акцента, что, впрочем, уже не было так неприемлемо и постыдно… За годы кровавой борьбы, всевозможных интриг, на которые были способны заключенные, не хотевшие видеть в главарях мелкого умного недоноска, разного рода подстав и прочих подлостей, Молко сверх меры закалился, в мельчайших подробностях изучив тюремные законы на собственном опыте, отдавая зубы и сломанные кости за право первенства, которого он беспрестанно добивался. Брайан за это время заметно огрубел, очерствел, напрочь лишился хоть какой-либо романтичности и мечтательности (думы о свежей селедке не в счет), он спокойно отвешивал подзатыльники, оплеухи и пинки (а то и плевки) под зад тем, кто, по его мнению, этого заслуживал (а таких, по самым скромным подсчетам, было немало…). Но больше всего Брайан был страшен в гневе, и, устроив несколько печальных случаев, Молко окончательно был возведен в ранг авторитета. Действительно, яростный, с безумно вращающимися, выпученными глазами, как пулемет, стреляя уничтожительными, отборными ругательствами, которых за один раз набиралось столько, что можно было исписать все стены пирамиды Хеопса, так как размах, количество, сила и качество брайановского слова, бившего не то ключом, не то вулканом, были губительны для его противника, а все вместе это представляло собой невероятное устрашающее зрелище и достаточно серьезную угрозу. Потому что стоило его разозлить, как он больно наступал каблуком своего тяжелого ботинка на ногу, крепко хватал за яйца, и, приставив два кулака к обоим глазам, оглушительно безумно кричал: «У-у-ы-ы, хрюкай выблядок говномордый, если не любишь яичницу!» И зеки хрюкал, потому как быть импотентом на зоне значит, в лучшем случае, жить запахами параши, а в худшем – быть бесплатной дыркой общего пользования, так что тут уж несколько минут свинства никак не идут в сравнение с предстоящими мучениями…

Брайан ловко раздавил ногтем пойманную на шее вошку и уныло посмотрел вокруг. - Эй, Фредди-Цветок, хватить лить слюни на бумагу, ты же все равно писать не умеешь. Да и малявы твои никогда не доходят по адресу, потому как ты ведь даже свой город пишешь как «Гоблин» вместо «Дублин»…при этом номер квартиры сообщаешь как «найдите канаву этой дрянной суки, она меня знает». Ну и кто такое будет отправлять, дубинноголовый чипиздрик?! Слыш, лучше иди сюда, брякни мне что-нибудь хляричное (по-видимому, смесь холеричного с лиричным).
Фред-цветок получил «пожизненно» за то, что превращал своих жертв в клумбы, сажая им в развороченные животы и грудные клетки букеты маргариток и фиалок. Фред не умел писать, но отлично пел. *Текст песни придуман самим Брайаном*

Сиж-у-у я на на-а-арах
И вспоминаю маму-у-у
Как травила она тарака-анов
И мечтала, что врачом я стану-у.
Ой, не вини меня м-а-ама,
Что врачей посылал я на хер
Что патологоанатом
Убегал от жертв моих в страхе
А сижу я на з-з-зоне-ее
Номер сто тридцать пятый
Как потаскуха в оплеванном притоне
Мусорами я проклятый
А там на во-ол-е-е
Летает стая голубей
Ох, не видать мне мать, кукурузного поля-я
Я лишь считаю прибитых клопов и вшей
Клопов и вшей…клопов и вшей…(х4)

Как вдруг мелодичное пение, вполне достойное тюремных интеллектуалов резко прервалось грохотом открываемой двери. Лысые, квадратичные, синусоидальные, расплющенные, впуклые и выпуклые рожи зеков заинтересованно (=отморожено) уставились на свежеприбывший субъект. А Брайан был недоволен. Он чрезмерно гордился своими голосовыми данными, самим звуком преображенного в тюрьме вокала, так удивительно напоминающего рев паровой машины... ну или, по крайней мере, трактора, вместе с алкашом трактористом. Он, что, жулье какое-нибудь третьесортное, лохушка чмошная, блядунья жабомордая чтобы его вот так усекать?! Непорядок-то каков! (На елочке нашей нет огоньков…тьфу, попутала, это же праздничная речь Дед Мороза…)
- Мэрилин Мэнсон, номер шестьсот сорок восемь. Ждите приговора здесь, – лаконично отрапортовал тюремщик и как-то подозрительно улыбнулся. Очевидно, он хотел еще что-то добавил, но вместо этого зашевелил своими «гусарскими» усами как жук, еще раз мельком глянул на новенького и, скрипнув дверью, скрылся.
- Та-а-ак, ребятушки-зекушки, что это за обдроченный мешок с говнецом нам мусора подкинули?! Ну, козлиный ушлепок, рассказывай, за какое дельце и по какой статейке будешь ишачить? А там мы уже подумаем, называть тебя барыгой или глистом… По камере прокатился типичный зековский смех, мало отличающийся от хрюканья стада жирных боровов или икоты толпищи бегемотов. Брай удовлетворенно почувствовав себя хозяином этого помойного зверинца, продолжал властно повелевать сокамерниками.
- ЦыЦ! – гаркнул Брайан так, что чуть не выплюнул еще один зуб, но все, даже таракан, совершающий пробежку вдоль унитаза, разом стихли. – А ты, - Барон слегка кивнул головой на новенького - Быстро на колени, смотреть моргалами в пол, а один палец засунь в нос…ладно, козел, можешь не совать, но отвечать мне уважительным шепотом! Ну а теперь, выблядок, выкладывай, иначе пропущу яйца сквозь щели в полах! Заключенный спокойно подчинился всем требованиям Молко и отвечал:
- Я справедливо осужден за тяжкие грехи свои. Дьявол совратил меня, потому что я отверг истинного Бога. Великий суд покарает за измену, за то, что я не был тверд в своей вере и поддался пагубному влиянию Сатаны. И здесь я приму очищение, я вытерплю любые муки, которые мне велел испытать Господь. Покайтесь, и Он простит вас. Брайан сидел, в удивлении растопырив ноги.
- Пацаны, вы хоть канаете, едрить вас на хер, что он несет?
- Хуйню, Барон, чистую хуйню! Съехать пытается, собачья харя, откосить, но мы можем быстро ему поставить на лице и одну кривульку, и другую, и лицо как кривульку сделать, нет проблем!
Молко презрительно посмотрел на новенького.
- Шлифуй базар, сявка. Я че-то ваще не втыкаю, ты, крыса печеная, выражайся яснее. И этот момент про муки поподробней объясни. И че это, за чувак такой, Господь? Пахан, что ли твой? Думаешь, он круче меня? Ты мне, мурло под нос не суй. Будешь темнить – мои братишки быстро присядут тебе крышкой от унитаза на уши.
- Я нарушил заповеди Божьи, я не имел права распоряжаться жизнью человеческой. Я не слышал, как Господь зовет меня, я не слышал, как он пытается меня спасти. Я загубил много людей, и душу свою загубил. Но сила Господа безгранична, Он милостив, я найду прощение в молитвах, я до самой смерти буду прославлять святое имя его.
- Барон, а, того, Барон, этого, может он, как сказать, тронутый? Так давай ему вправим ролики за шарики, - раздался чей-то грубый, но робкий голос.
- Заткнись! Я ща сам тебе язык в задницу заправлю, плешивое семя, еще раз будешь бестолково клацать челюстями. Здесь я решаю, отброс протухший! Продукт нам попался тонкий…с ним я проведу беседу лично. Все равно, парень здесь долго не протянет…кхм, то есть не задержится. А пока будем называть его…называть…(Брайан торопливо подыскивал подходящее слово, но с его словарным запасом… этот процесс затянулся… эх…мысль вертелась, вертелась…как же бы назвать…Торопыжка? Топинамбур? Домовенок Кузя? Дефектолух? Скелетоска? Комароид…бабка Евпедокла… дед… – Брайан припоминал, что хоть когда-нибудь слышал в своей жизни, так как речь о фантазии здесь, конечно, не идет и вдруг, в его памяти возникло то, что если один раз въестся в мозги, то уж оттуда не выйдет – дед Пахом! ДЕД ПАХОМ! Ему показалось, что это настолько идеальное прозвище для Мэнсона, что из его горла полились такие экстравагантные звуки, схожие по интонации с процессами, происходящими при спуске туалетного бачка).
- Итак, в детстве прозванный лохом, будешь ты - дед ПахОм! – Барон, распахнув челюсть как на приеме у стоматолога, ржал всем телом (так умеют делать уж очень задорные люди, этакие хохотушки и хохотуны).
Кто-то тоже гнусно, но мощно загоготал, бескультурно заглушив самого Молко. Главарь не мог не среагировать:
- Эй, умолкни, пискля вонючая! Или что, хочешь, чтобы мы тоже тебе тут прозвище какое-нибудь придумали?
Решив не связываться с воображением Барона, зек быстро умолк. Вот что значит сила авторитета…Эту силу и предстояло испробовать на себе Мэнсону.
- Итак, братва, давайте скрасим жизнь нашему дедуле и поселим его около параши. Что-то уже давно там одиноко пустует местечко, после несчастного Тима…да, забавный был паренек…чего только стоили его козлиные глаза, когда друзья устраивали ему бассейн. («Бассейном» называлось купание, совершенно на добровольных началах, головы заключенного в недрах унитаза – иногда еще ребята баловались, говоря, что вода в бассейне спущена, и тогда расплющивали лицо купальщика по стенкам клозета). – И в этом уютном месте для VIP персон, можете познакомиться с новеньким поближе, кхм, наладить контакт. А пока номер шестьсот сорок восемь находится в сознании, объясните мальчику, что если он обнаружит на следующий день у себя загадочные следы, кровоподтеки, рваные раны, и вообще ему покажется, что он себя плохо чувствует, это вовсе не повод звать охранника, ведь все знают, что…это, типа новое место, непривычные условия и процесс акклиматизации (это тяжкое слово Брай долго заучивал по бумажке) проходит достаточно тяжело…ведь так много болезней появляются, допустим, из-за бессонной ночи…вот пусть и запомнит, что здесь половину болезней объясняются как «плохо спал», а другая половина - «упал с койки». На этом и договоримся. Можете начинать.
Сначала Мэрилина загнали в угол и засунули ему в рот грязный, туалетный ершик, которым надо сказать, редко пользовались по назначению, но этот полезный инструмент хорошо заглушал шумовые эффекты, создаваемые жертвой. Затем зеки умело применили «массаж» почек. По стандартному набору пошли точные целенаправленные удары по печень, затем по ребрам, затем в живот…Потом заставили Мэнсона пускать пузыри в унитазном бачке и завершили этот поучительно-развлекательный процесс соприкосновением носа несчастного и угла железной койки.
- Не по-детски поговорили, и хватит, братки. Пусть очухается, чтобы потом не возводил поклепа, будто мы его просто так отпиздячили. С этой шушерой мне нужно будет долго кумекать потом, что б он раскололся, наконец. Далее, Мэрилина, как бесполезный утиль, пинком отправили отхаркивать кровь на параше. Молко одобрительно кивнул, плюнул жертве вдогонку и отвернулся, всем видом показывая команде, что этот никчемнейший и нижайший субъект, эта малявка (двухметровая) их больше не интересует, снова переключив всеобщее внимание на собственную персону.

На следующий день, когда всех повели в столовую для приема традиционных изысков местной кухни, новенького, конечно же, не оказалось. Надсмотрщик вроде как удивился отсутствию недавно прибывшего, но ребята быстро уладили этот вопрос, объяснив, что их сокамерник снюхался с каким-то там богом, и не может жрать сегодня от слишком сильных религиозных слияний-возлияний. Когда вся дружная команда вернулась в камеру после исправительных работ на лесопилке, Брайан тут же потребовал притащить к нему на профилактическую беседу новенького. Это была обязанность любого авторитета, направить на путь истинный каждого заключенного, дабы он уверовал в силу и мощь зэковских понятий и законов, только не всякий сумел почувствовать великое благо от учения, точнее не всякий дожил до этого момента. По велению Барона, Мэнсона, с засохшей кровью на лице буро-сиреневого цвета, приволокли к его ногам.
- Ну, чаво решим, носатый? Побазарим маленько? Мэнсон смело, одним заплывшим глазом, так как другой не открывался вообще, поглядывал на Брайана-тирана, видно не втыкая в важный для его судьбы момент.
- Чё зыришь? Я тя об этом просил? Снова по моргалам захотел получить? А ну выкладывай, чижик-пыжик, по какой статье УК мотаешь срок? Или я тебе ноги через толстую кишку продену и ты будешь у меня левой пяткой шевелить вместо языка (Молко плохо себе представлял, возможно ли такое анатомически, но главное, что звучало круто). Ну-ну, давай, детка, шевельни челюстями для всех нас…
Я хотел съесть человека.
- Да не гони хуй в гроб! Чешешь! Ты же вроде педальный лошара по призванию, и от рождения должен вязать всякие там трусы с начесом из козьей шерсти и плести макраме, твою мать? У тебя ж на морде написано «отсталомудоблядский уебок»! Как же ты мог человека сожрать, чудовище?! Выкладывай, соплеутиралка! И только попробуй набрехать, паскуда, думаешь зря меня братки в авторитеты выдвинули? За фуфло на нары сел? Знай, я замочил полицая, кокнул трех своих фанаток… и умертвил пять рыбок в аквариуме своей телки, поэтому мне ничего не стоить продырявить тебя.
- Окстись! Ты должен покаяться. На твоей душе тяжкий грех…Молись и будешь прощен. Иначе не миновать каре божьей! Молись, пока можешь…Молись, чтобы спасти свою душу от Геенны Огненной…
- Эй, потаскун, ты мою душу не тронь! Она у меня, милая, «Спящая красавица»! Как выжрала кокаину в первый раз (гномы, глисты недоделанные, подсунули), так и упокоилась вечным сном… Ты от темы не коси! Темнить вздумал?
- Я не стыжусь своей правды. Я за нее крест несу. Двух человек я загубил… Перед рождественским ужином, ко мне пришел мой сосед, фермер, со своей женой, вылитой бобрихой…этот кретин собирался зажарить индейку, представляешь, собирался живую, клюющую зернышки индейку, просто так, ради своего безразмерного брюха, бесчеловечно убить… Да, он знал, что я коллекционирую ножи, вот и хотел взять, чтобы хладнокровно прирезать несчастную птичку, у которой, небось индюшатки маленькие бегали… А я, знаешь, всегда недолюбливал своего соседа, плохой он был человек, ну…и еще вечно раздражал меня своей заляпанной, замызганной клетчатой рубашкой…я не знаю, что со мной тогда произошло, но я выплеснул содержимое кофеварки ему в лицо, а затем этой же кофеваркой вырубил его жену. Пока он корчился, я связал ему руки (у меня на кухне на люстре всегда есть – аварийная веревка…на случай, если я повеситься решу). А в ванной у меня стоит такая огромная стиральная машина, настоящий, мощный агрегат, которую я приобрел в то время как подрабатывал в прачечной. Дело в том, что я трепетно отношусь к своим вещам. Я обязательно стираю свои носки каждый день (чтобы они не становились деревянными и не царапали мне полы). Меня ужасало, что у этой, жены его, боброидной…бобрастой…была безразмерная зеленая, полинявшая майка, не стираная, наверное, еще со времен своего выпуска…лет пять наберется точно. Так вот я эту мымру и запихнул в стиральную машину, не жалея порошка, даже весь свой «Ленор» вместе с «Ванишем» вылил…затем включил машинку, поставив на программу усиленного отжима. А вот с ее мужем я… решил его съесть. Пусть он сам бы почувствовал себя индейкой. Правда, мне пришлось отрезать ему две ноги, потому как в котельне я не работал, а целиком этот карапуз не помещался в мою духовку. В рот я ему воткнул яблоко, а сверху посыпал чесноком, можно было, конечно выпотрошить и нашинковать грибами, но я был жутко голоден, и хотелось быстрее потыкать вилочкой. Ммм…через часик у него уже подрумянилась корочка…Его жене повезло меньше, кажется, барабан в стиральной машинке переломал ей кости и свернул шею, но все равно, думаю, она умерла не из-за этого. По моим предположениям, у нее была сильная аллергия на «Тайд». Ведь согласись, этот порошок все-таки не создан для питья. Но я не успел попробовать свое аппетитное жаркое. Соседи напротив видели, как эта придурошная парочка привалила ко мне, а потом вроде как уловили подозрительные крики, с чем я могу поспорить, так как мои жертвы долго не вопят! В общем, меня повязали, когда я уже вытаскивал запеченного фермера из духовки. Тогда мне больше всего хотелось откусить хотя бы кусочек, но меня быстро схапали и еще быстрее отправили сюда…
Но Молко оборвал его, восхищенный рассказом, которым проникся до самой пломбы на его зубе.
- Ну…ну…ваще…угар…ну ты чувак, даешь, в натуре! Я думал ты там потихоньку коров доил и одну пристукнул в беспамятстве, или воровством промышлял помаленьку, но чтобы одного человека зарезать, а другого постирать, вот это ты невъебенно провернул! Реально грязно и жестоко зафигачил шнягу!
Это мой тяжкий грех… пятно черного позора на моем челе. И смыть с себя весь этот смрад я могу только через страдание. Ибо лишь страдание способно умертвить дьявольские ростки во мне. Да поможет нам Господь…Иначе не спастись от страшного суда… И тогда пропадем мы все, и ты и я…гореть будем в адском пламени…

Пока Мэнсон толкал в массы свою речь, Барон внезапно спохватился, что зря это он так показал свое расположение к этому чокнутому праведнику. Раз он заманьячил таким диким способом людей, значит, он вполне реально может отобрать у него звание авторитета, а этого Молко никак не мог допустить, поэтому, заслышав последние роковые строки нешуточно восстал…
- Кривой, ты шо, опух? Про какой суд ты там мямлил? Ты хоть, знаешь, урод шестипалый, на кого наехал? Думаешь, ты умник, да? Раз нос у тебя как у пеликана клюв и сам ты длиной в железнодорожную рельсу, так это, стращать меня адом вздумал? Че, думаешь, этот твой пахан Господь, круче, чем я? Ты против кого вздумал бычиться, членистоногая косуля?! Я те ща покажу, почем твой Господь…а ну, мразь, живо прилип к стене!

Все заключенные с интересом наблюдали за разыгравшейся сценой. Наиболее сообразительные понимали (внимательно проанализировав обстановку, Брайан мог бы прийти к выводу – таких умненьких в камере не было), что «задетая честь авторитета» тут ни при чем. Воздержание, знаете ли, способствует раздражительности и резким вспышкам гнева. Зековская компания, увлеченная действием, с особым служебным рвением, не став дожидаться пока Мэнсон сам повернется, с радостью исполнили просьбу Барона, и развернули заключенного к стене, пару раз погладив по затылку. Мэрилин не прекращал причитать, что все, что твориться сейчас идет против законов Божьих… Но мускулистые руки крепко прижали его к скользким, холодным тюремным камням, а Брайан уже слишком возжелал свою жертву, чтобы от нее отказаться. Сдернув с Мэнсона штаны и все, что под ними имелось, Брай еле сдержал похотливую улыбку, выдававшую всю его любовь к подобному сладострастию. Какая задница! Какие ножки! Какое тело! Какая тонкая кожица, еще не обветренная морозами и сильными ветрами, но зато украшенная разноцветными синяками и ажурными кровоподтеками! Барона внезапно пробрала ностальгия. Ведь он знавал времена и получше, чем задницы своих сокамерников… Сколько было мальчиков, с небесного цвета глазками…Сколько? Он слишком смутно помнил то наслаждение, когда тебя обнимают ласковые, тонкие юношеские руки (что уж и говорить про волосатые зэковские грабли), когда ты ловишь на себе восхищенный взгляд любовника, когда ты безраздельно владеешь не только его телом, но и так легко подаренной тебе душой… Эх, одно дело быть иконой для наивных и молодых, прелестных созданий с чувственными губками и белокурыми локонами, и совсем другое быть авторитетом среди лысых гиббонов, свинохвостых макак, да и вообще низших приматов с мыслительной способностью на уровне гранита и с шармом на уровне… черт, на зэковском уровне, одним словом. Да, уж эти будут громко восхищаться тобой, если ты умеешь ловко ловить двух блох сразу и за секунду слизать их с собственного пальца, если у тебя весь палец погружается в нос – они будут тоже на это долго смотреть, а еще если у тебя голос и смех по отголоскам напоминают предсмертный хрип рахитозного паралитика с раком горла (или то, что у блэкушников, а также у местных запевал иногда называется вокалом), а твоя походка непременно должна быть соответствовать топоту ежа в потемках. И также немаловажное условие – материть и крыть всех тазом нужно смачно выплевывая каждое слово, при этом посапывая носом и зыркая во все стороны глазами (может, помните фразу: «Ну-у кто тут у нас к-а-а-а-зё-ёл?»). Вот тогда ты крут. А если ты не крут, то ты – вонючий отброс. А отброс ты тогда, когда похож на Молко до прибытия в тюрьму. Потому как здесь, тебя никто не любит за то, что ты пользуешься подводкой для глаз от Revlon…это другой мир. Это зазеркалье. Это гнездо порока…
…Все так быстро замелькало в брайановском сознании, что отрывки из прошлого быстро превратились в кашицу, переваривать которую, ослабевший мозг Барона категорически отказывался (тошнило типа). Поэтому Молко, упершись рукой в затылок Мэнсона, быстро и умело (профессиональные навыки оказались неискоренимы, да и простая схема «вошел-вышел» пришлась кстати) овладел мэрилиновским телом с самым невозмутимым и даже несколько свирепым видом, чтобы (Упаси Господь! Свят! Свят! Свят!) дорогие сокамерники не заподозрили своего пахана в чувствительности и мощно всколыхнувшимся желании к своей жертве, чье усеянное синяками голое тело дергалось от боли и боязни кары свыше. При каждом новом движении Брайана длинный нос испытуемого (имеющий определенное сходство с носом Дуремара из известной сказки) и прочие конечности все больше вдавливались в зеленеющие от сырости холодные бетонные поверхности камеры. Молко вкушал такое благо, что он с трудом сдерживал слюну, готовую ручьем политься из его рта… но другая белая жидкость полилась в другое место, когда Барон благополучно кончил акт возмездия. Далее, Мэнсон, не успевший даже натянуть штанцы, был пинком по голой заднице отправлен на парашу. Брайан старался больше не проявлять никакого интереса и уж тем более сочувствия к несчастному христианскому полудурку, загремевшего по иронии, или лучше сказать, по садистским наклонностям судьбы, за решетку именно в такую дружелюбную компашку. Но когда Барон, авторитетно сплюнув и высморкавшись на уползающего в свой угол нечистот Мэрилина, благородно засунул «пистолетик» обратно в штаны и чинно отправился на свою царскую койку, ему вдруг стало невмоготу тоскливо. Несмотря на то, что Брай Мэнсона считал откровенным мудаком и с легкостью читал это даже по звездам, этот глюканутый хмырь будил в нем и какую-то симпатию на инстинктивном уровне. И вдруг, одной ногой почесывая другую ногу, Барон совсем раскис, медленно выпадая в осадок и размечтался о том, как было бы прелестно, если бы этот Мэнсон (который вовсе не так дурен, как было в их первый раз) сейчас лежал бы рядом, уткнувшись своим элегантным клювом в пространство между 5 и 7 ребром (там как раз одного ребрышка недоставало)…Брай бы ласково перебирал бы блошек у Мэрилина в волосах, а тот бы мирно согревал его своим теплом…такая картина зэковской идиллии вспыхнула в голове Барона и тут же погасла, ибо нечем ей, этой мечте, было питаться и не могла она долго существовать на одном лишь животном влечении…Молко сладко зевнул, так что его рев был слышен еще в диапазоне восьми камер…Эх, иметь мужчину все-таки гораздо приятней, чем скользкую овсяную кашу...без сахара…
Не стерпев, Брайан изобразил на лице картину «лошадь скучает» и один раз взглянул на Мэнсона. Смирение и спокойствие, отражавшееся в неподвижной лысине Мэри, слегка уязвили Барона, но, свалив такое кощунственное безразличие к произошедшему соитию на слабоумность своей жертвы, Молко принялся смаковать последствия дальнейшего налаживания контакта при походе в душевую. И вскоре заснул.
А на следующее утро к ним в камеру зашел поганый коп и, нацепив на Мэрилина Мэнсона наручники, объявил, что он переводится в одиночную камеру смертников, чтобы побыть наедине с самим собой перед казнью. Сначала Брай обозвал фараона «хуесосом» (шепотом, конечно – вслух такие заявления привели бы к незапланированным экзекуциям) и потребовал объяснений, какого хера его цацу уводят? Информация, данная полицейским, превысила пределы допустимого в разуме Барона. Оказалось, что этот длинноногий укурыш и ушлепыш прикончил больше дюжины людей. Представляясь священником, он душил и резал верующих во время молитвы всеми доступными способами, за что его прозвали «Преподобным». И то, что сам поведал Мэрилин, было всего лишь маленьким эпизодом из объемной биографии. Поковыряв от удивления в носу, Барон многозначительно хмыкнул, и вместе с братвой отправился в столовую хлебать супчик с каким-то говнецом, перед трапезой пару раз икнув за упокой своего невезучего «возлюбленного» Мэрилина, вспоминая одухотворенное и добродушное лицо маньяка… Впоследствии, связь с таким убийцей принесла Молко еще больше известности и крутости, так то к его кликухе начали даже прибавлять одно весомое слово…тогда и появился зэковский Преподобный Барон…А чтобы навеки упрочнить свое место среди авторитетов, у Молко стали появляться дотошно-покровительственные и слегка пришибленные манеры священника, примерно такое же благочестивое пузико и новая татуировка на груди, изображавшая книгу с крестом и надписью HOLY BRIAN…такое вот блядство.

 

*by New Model, мать вашу*