Home Главная Фан-клуб Фанфикшены Сказка о великой любви принца и проститутки или повесть о верблюдах, кактусах и крови
Сказка о великой любви принца и проститутки или повесть о верблюдах, кактусах и крови

by New Model


Часть I
В богатом, необыкновенном городе Амритоар, расположенном в загадочной Индии, правил хан Стивен-Ута-Шамал-Латан-Йаргабу-Акхит-Никмаду-Удум-Энкид-Мелухха-Исимуда-Тиамат-Агни. И если какой-нибудь жалкий подданный Великого хана пропустит хоть часть из священного имени Его Величества, то убогому отрубали столько частей тела, сколько он пропустил слов. Поэтому все мудрые мамы с самого раннего детства учили своих чад правильной речи. Для этого детки по сто раз в день повторяли: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку». Конечно, не обошлось и без того, что стали появляться и другие скороговорки на тему про несчастного (ую) Сашу, которая(ый) что-то сосал(а) в разных вариантах. Вы знаете, у взрослых своеобразный юмор. Но мы, люди еще не совсем запуганные такими страстями, сократим несомненно прекрасное, но не очень-то благозвучное имя хана до простого и удобного - Стив. Грех это, естественно страшный и ужасный, но выбор у меня небольшой: расстаться со всеми своими конечностями или умереть уже при третьем упоминании имени хана. Я выбрала первое. Так как убить и зарезать меня обещали много раз, так вот пусть теперь хоть немного подерутся за право сделать это первым. А я буду писать дальше.
Был наш Превеликий хан Стивен красивым как…(и зачем я начала это?)… красивым как…(да простит меня Святой Дух)…как черти что и сбоку бантик. Точнее, простите, прекрасным мужчиной в расцвете сил (да, что-то смахивает на описание Карлсона…). Разодетый в золото и шелка, усыпанный, заваленный просто алмазами, бриллиантами и изумрудами восседал хан на троне (как горный осел в кузове КамАЗа сидел хан на краю унитаза…). Он был настоящим властелином по сдергиванию колец* (jerk of…), т.е. прошу прошения, властелином сердец и у амур-хана был огромный гарем и немыслимое количество слуг (как и положено, нормальному пацану, в натуре…)
В начале царствования Стиву очень нравилось развлекаться с женщинами. Самые красивые и здоровые особи женского пола были у его ног, у самых пяток. Когда же он попортил (типа как кислое яблоко – надкусил и бросил) добрую часть местного населения, ему начали привозить наложниц из других стран. Его управляющий Твигги-Джатайа-Арджуна лично отвечал за качество товара. Европейские шлюхи, японские гейши, африканские принцессы…Девушек закупали как оптом, так и в розницу. Иногда, какую-нибудь американочку-исследовательницу, захваченную туземцами плен, можно было обменять на осла средней паршивости и разноцветные деревянные бусы.
Потом Стиву наскучило просто любить женщин, и он над ними издевался. Гарем превратился в больницу. А красавицы превращались просто в нечто, с оторванными ушами, сломанными носами, руками, ногами. Одной красавишне, которая слишком много возмущалась, Стив зашил рот суровыми нитками, другой непокорной переломал пальцы, третьей вырвал глаза и отрезал язык. Но и эти занятия быстро наскучили хану. Подавай ему теперь только экзотические продукты: сиамских близнецов, трехглазых, одноруких, четвероногих (нет, до животных он еще не дошел…вроде бы).
Но вот однажды, управляющий притащил Стиву совсем чудо. Точнее бедняга Твигги еще не знал, какую историю заварил.



Отец Бриши-Энлиль-Эйа был когда-то молодым, красивым, подающим надежды, талантливым человеком, но потом превратился или лучше сказать деградировался в невыносимого, жестокого, отупевшего папика-алкоголика.
Мать Брая была миловидной, доброй, набожной, терпеливой, мягкой женщиной. Отец, как обычно бывает в таких семьях, нажравшись до свинячьего визга, сильно бил жену за свои неудачи. И когда Брише было всего пять лет, его мать умерла, скорей всего от горя и страданий. Тогда вся необычайная и сильнейшая «любовь», все возвышенные чувства папани обрушились грозной лавиной на Энлиля. Мальчик рос, большую часть времени проводив на улице, лишь бы не появляться дома. Каждая встреча с отцом обещала новый удар или пощечину. Так было до того времени, пока Бри не исполнилось семнадцать. Жестокость папочки перешла все границы, отец был готов променять сынулю на бутылку дешевенького винца. Он ненавидел Бришу за то, что юноша был очень красивым, нежным, похожим чем-то на мать, он завидовал его молодости, ведь все это он когда-то пропил. И один раз, добродушный папа, безумно пьяный, просто продал своего родного сына сутенеру, за что тот налил ему стаканчик, в знак заключения сделки. Не думаю, что дальнейшая судьба этого опустившегося человека будет хоть сколько-нибудь увлекательна и интересна. А Бриша, не успел опомниться, как его повязали и отвезли на огромный рынок, где торговали верблюдами, зерном, бананами, проститутками, кукурузой, рабами. Покупай что хочешь и кого хочешь.



С каждым разом Твигги становилось все труднее угождать запросам хана. Каждый раз находи всяких страшных ушастиков, глазастиков и прочих дурастиков. Но если он не привезет с собой диковинки, то… готовься к усекновению буйной главы. Совсем грустный шел Твигги-Джатайа-Арджуна, верный поставщик развлечений хана, по огромному рынку в Калькутте, подумывая о том, что может быть ему самому, пришить себе ногу сбоку, третье ухо на лоб, а руки связать бантиком, тогда хан, наверное, не будет кричать на него.
Как вдруг, одно нечто привлекло его внимание.
Оно стояло посередине площади, рядом со своим сутенером, одетое в какие-то дешевые тряпки, жутко накрашенное, с расширенными от ужаса глазами.
«Хорошая баба» (у Твигги всегда был немного странный вкус) – подумал Арджуна, но потом присмотрелся внимательно, протирая глаза. «Или мужик??? Да нет, косоглазием я еще не страдал, баба…вот только плоская немного, как доска! Черт, да это же мужик! О, нет, нет баба. Лицо девчачье, да и фигурка не квадратная. Убейте меня, но вроде бы у телок между ног ничего не торчит! Да ё-мое, баба это или мужик, вот в чем вопрос?! Так, или баба с хуем или неуродившийся мужик, притом с женским лицом. А может это ОНО?» - сомнения терзали Твигги, и чтобы разрешить столь труднейший вопрос он пробрался в первые ряды толпы, которая собралась вокруг этой проститутки. Но даже при более близком рассмотрении, Твигги не мог присвоить точно этому хоть какой-нибудь пол.
- Вот это чудо небесное! Сколько же просите?
- Совсем дешево отдам, начальная цена всего лишь два верблюда и 15 золотых! Налетай дорогой! (Ага, новый Бриша шашлык, т.е. проститут)
Но тут из толпы прорвался какой-то жирный олух и как прокрякает со всей дури:
-Заберу за пять верблюдов и два мешка фиников!
-Он мой за шесть верблюдов, и в придачу хромого осла подарю!
-Даю 30 золотых, мешок кофе и забираю!
-Кто больше господа, посмотрите на это! Просто цаца! Пэрсик!
- 35 золотых, персидский ковер и чудесного попугая отдам! – кричал кто-то, но тут Твигги нагло распихал охотников локтями и проорал:
-Мешок золота и оно мое!
-Продано! – быстро среагировал сутенер. Ведь не каждый день какую-то замухрыжную проститутку продашь за мешочек золота. Джатайа отдал сутенеру осла, навьюченного деньгами, а сам быстро схватил дрожащее нечто в охапку, усадил на верблюда, и они тронулись в путь.
Бриша-Энлиль-Эйа (А вы думали кто это? Гуманоид? Неудачный продукт операции по изменению пола?) был в шоке, что его просто так купили, как немой мешок с горохом и принялся возмущаться:
-Погибаем! Конец света! Ну как так вообще можно! Этот идиот хотел променять меня на тупое, жвачное, двугорбое создание и на какого-то вшивого, облезлого ишака! Да я бы этому козлу дал бы один раз по морде чугунным чайником моей прабабушки, он бы сам стал похож на верблюда! Эй, парень, ты со мной согласен? Слухай, а это, куда мы едем? Ты чего, оглох? Эй, эй, суслик, очнись!
Но Твигги слушал не то, что говорил Бриша, а сам его голос. Вечная мировая проблема. Он так и не мог определить род и вид этого существа. «Голос мужской, с женской интонацией. Нет, женский голос, бархатный такой…но ругается как мужик». Тут Твигги решил, что лучше будет спросить у этого самого:
- Э…эм…ты кто?
-Макака в пальто! Не видно что ли?
-Нет – честно признался Джатайа.
-Нет? Ну а кто я по-твоему? – Бри это казалось забавным, - Оно, знаешь ли! «Я так и знал. Это оно» - Твигги все понял и успокоился. Бришка подумал, что если это человек не может отличить мужчину от женщины, то о чем с ним говорить, пропащим для мира и всю оставшуюся дорогу тихо разглядывал кактусы. Скоро они приехали в город. Бриша, еще не видев такой роскоши и чистоты на улицах, хотел было спрыгнуть и прогуляться, но Твигги остановил его и в добавок, накинул на голову своей покупке накидку.
- Эти смертные не должны осквернять собственность великого хана своим гадким взглядом – объяснил он.
«Собственность великого хана?» - Бри очумевал. «Это он о себе там говорит? Сразу видно, больной человек. Скоро я узнаю, что он ручной попугайчик или что-нибудь в этом роде».
Они зашли в огромный, шикарный дворец, но Бри плохо видел через накидку и не мог все нормально разглядеть, чувствуя лишь прохладу каменных стен и благоухание цветов.
Твигги завел Бришу в небольшую комнату, кинул ему одежду и хотел уйти, приказав Эйа переодеваться.
- На, одевай. Я отведу тебя к хану.
- Мне все равно, хоть к хану, хоть к хуяну…Ух ты! Ну и дерьмо! И где ты отрыл эти позорные тряпки? Не, я такое не одену – сам напяливай, если ты такое любишь.
- Б ы с т р о, я сказал.
- Нет.
- Тогда я сам на тебя это одену.
- Если ты меня в это оденешь, то я тогда тебя раздену.
-Ну хоть паранджу одень – уже мягко просил Твигги.
- Какую парашу?
Джатайа страдающе вздохнул. Бороться с «Оно» невозможно, пусть хан сам с этим возиться.
- Ладно, пойдем, я отведу тебя в покои Его Величества.
«Его Величества? Да, видно тут не бедные козявки проживают. Дурдом одним словом» - подумал Бри и поскакал вприпрыжку за Твигги.
Они подошли к двери, у которой стояла стража. Твиг что-то быстро сказал охранникам, видно по-индийски. Бриша еле сдержал улыбку, услышав такую смешную речь: «уаля-баля-куя-хуя-ся» - тут же передразнил он.
Они зашли. Это была огромная, светлая комната и, куда ни взгляни, блестело или золото или сверкали бриллианты, так что у Бри сначала заболели глаза.
Полы были застланы пушистыми персидскими коврами, так что шаги совсем не были слышны. По середине залы полулежал на большом белом диване, обшитом золотом, почти утонув подушках, Великий Хан Стивен. На нем были дорогущие малиновые шаровары из чистейшего шелка, расшитые серебряными цветами, зеленая, просторная блузка, затянутая широким алым атласным поясом. Невероятное количество украшений отяжеляли и притягивали шею и руки хана к дивану. Бусы, полукилограммовые цепи, различные ожерелья, подвески, кольца, браслеты настолько облепили всевозможные участки тела, что сложно было разглядеть хоть маленький кусочек кожи (было похоже, что все содержимое двух ювелирных магазинов было надето на одного человека). А на священной голове хана была нарядная, изысканная, высокая (еще немного и была бы Вавилонская башня) белая чалма с громадным изумрудом в золотой оправе по середине и рубинами вокруг. На самой верхушке композицию чалмы завершали необыкновенные перья разных цветов (Бедная лысая птичка! И кто насобирает ей денег на операцию по пересадке волос?) Все платье хана поражало своей разнообразной цветовой гаммой (мы называем этот стиль – новогодняя елка в детском саду…или доярка на празднике…). Завершали ансамбль яркие, голубые туфли с длинными, острыми, загнутыми кверху носами и с кисточками на концах.
Бришаня загнулся от смеха. (А Твигги поспешил скрыться:)) Его распирало во все стороны. Кажется, он мог бы даже умереть, потому что упал на пол и дико, безумно смеялся нездоровым смехом.
- Я…я… в ц-цве-е-е-ета-а-ас-с-сто-ом са-р-р-а-а-афа-ане-е-е хох-х-хо-оч-ч-у и… и х-хо-охоч-у-у-у… (перевод: я в цветастом сарафане хохочу и хохочу) - сквозь слезы заикался Бри, ему было уже плохо, но он не мог остановиться.
Грозный хан Стив был взбешен от такого вольного поведения, он весь покраснел от злости, и его лицо было такого же цвета переспелого помидора, как и его штаны. Он поднялся с дивана и схватил Бришу, как щенка, за шкирку, прижав к стенке так, что у Эйа в голове неприятно зазвенело, к тому же он еще вздрагивал от непрошедшего смеха.
-Умри, дура несчастная! – прохрипел Стив.
- Что? – Бри опомнился. – Какая я тебе, идиот, дура! Я не грязная девка! Тебе чё, хуй показать?!
От удивления хан выронил из рук Бришу и тот больно стукнулся задницей об полированный мраморный пол. «Свинья» - подумал Бри, «я ж этим местом на жизнь зарабатываю!», но, быстро сообразив расклад дел, Энлиль проворно проскользнул у Стива между ног и запрыгнул грязными, босыми ногами на дорогущее, шелковое покрывало на диване. Оглянувшись, Эйа заметил замысловатый формы кактус, с очень длинными колючками (сразу скажу – редкая порода, долго поливаемая только нефтью), не дав хану опомниться,
Бриша прицелился, и… снаряд попал прямо в священную макушку Стива. Но только хан открыл рот, чтобы издать, как полагается яростный вопль, как Бриша ловко запульнул ему в рот крупную, истекающую жиром баранью ножку, а следом за изящной лапкой в хана полетела и удачно приземлилась целая тарелка с сочными, спелыми персиками. Их мякоть ошметками сползала по божественному лицу Стива, делая его вид непозволительно смешным (да, похоже, обед хан принял не вовнутрь, а наружу). А вот половина дыни уже не достигла цели. Стив с отвращением выплюнул баранью ножку и заорал: «Охра-а-а-ана!!!». Ан нет, я ошиблась… и дынька нашла себе привлекательное место. (Эх, Брише бы в артиллеристы!). Тут же забежала целая толпа и, пряча улыбки, попыталась поймать Бришку (конечно, многим охранникам пришлось распробовать глазами бананы и лбами сливы). Хан, топая ногами, с пеной бешенства на губах требовал немедленно страшной смерти негодного. Но, к несчастью, кроме слова «зарубить» Стив не мог вспомнить никакой кровопролитной пытки.
- Зарубите его по кусочкам!
- Зарубите его…побольней!
- Со всей силы его зарубите, окаянного!
- Жестоко зарубите!
- Ну зарубите вы его хоть как-нибудь! – уже отчаянно просил Стивен.
Но все 10 охранников были заняты тем, чтобы хотя бы удержать проворного Бришаню. И самое главное, не дать сказать ему ни слова! Вы слышали, как ругаются бабки на базаре? Так Эйа умел ругаться и как бабки, и как пьяный сапожник, и как дешевая шлюха (профессия обязывает…), и как настоящий моряк, и как учительница химии, севшая на гвоздь, и как Петрович с похмелья, и как бомж, упрекающий сожительницу-бомжиху в неверности, и как грузчик, уронивший сорокакилограммовый мешок огурцов себе на ногу… да много как он умел выражаться. Но, совсем устав бесполезно орать, хан, оскорбленный до кончиков туфель, свалился на запачканный диван и плохим театральным жестом, закрыв одной рукой глаза, другой рукой (сверкая золотыми перстнями по три штуки на каждом пальце) указал на дверь и умирающим, слабым голосом промолвил:
- Запереть в темнице… гада… а потом…потом… зарубить…- и откинулся без чувств на подушки.
Бришу кое-как связали и бросили холодную темницу со скользкими стенами, обросшими мхом и ледяной водой по щиколотку. Как видите, со всеми удобствами. Неделю просидел там Энлиль, стуча зубами от голода и холода. Два раза к нему заходил человек и кидал черствый кусок слегка заплесневевшего хлеба, на который Эйа с жадностью набрасывался.
Однажды ночью, хану не спалось, все ему мерещилось странное лицо этого смелого, девушкообразного парня. Решил Стивен краем глаза, на одну секундочку лишь взглянуть на необыкновенного пленника, позлорадствовать, поиздеваться, успокоить совесть и уйти. Спустился хан вниз, в темницу. Охранник на входе безмятежно храпел, видно это была его уже старая привычка, и Стив без труда стянул у него ключи и открыл дверь самой жестокой камеры. Отвратительный запах плесени тут же ударил ему в голову. У хана все сжалось внутри.
В углу тихо дрожало, сжавшись в клубочек, какое-то, очевидно, живое существо. Спутанные, непонятного цвета волосы, чумазенькое, беспокойное в бредовом сне личико. Вместо одежды – грязные лохмотья, руки, ноги – такие же чистые, как и у рабочего в угольной шахте, при этом нездорового, синюшного цвета. (Нет, это существо не спившийся Мэрилин Мэнсон, и не обнищавший Вилле Хермани Валло (простите за ругательство), это так же не одряхлевший Дэвид Боуи, впавший в старческий маразм и не бедный албанский школьник. Это наш герой Бриша-Энлиль-Эйа). Стивену ужасно захотелось дотронуться до фиолетовых от холода губ этого комочка. Хрясь! Хан, взвизгнув, отскочил, тряся в воздухе укушенным пальцем. Ах, Бриша совсем одичал в таких зверских условиях! Сам перепуганный своей реакцией, Бришенька отскочил к другой стенке, вжав голову в плечи, закрыв лицо руками, словно маленький тушканчик перед расстрелом. Стивен тут же забыл о покусанном пальце, так ему стало жалко это трясущееся, всхлипывающее создание (от любви, до того, что нельзя поправить - семь минут), так ему захотелось прижать его к себе, успокоить, обогреть (представьте себе, соприкосновение тонкой, чистой, белоснежной ткани одежды хана и грязных, дырявых, как решето, поношенных, задрыпанных лохмотьев Бриши. Типа: «это моя одежда… а это следы от его одежды…») Но, тем не менее, Стивен повиновался порыву и крепко обнял Бришаню, чувствуя, как бешено колотиться его сердце (потом получилось то, о чем я вам говорила). Но эти объятия не были слишком долгими (О-о-о, вы когда-нибудь обнимались с человеком, заключенным, который не мылся неделю? Даже не пробуйте, если у вас не имеется противогаза новейшего образца). Поэтому совсем скоро Стивен мягко отстранил Бришу, и ничего не придумав лучше (как видно, у хана явно был недостаток идей, хорошо, что про невыносимое «зарубить» он забыл), повел Энлиля в ванную. Первой проблемой было раздеть Эйа, так как Бри проявил внезапно здесь никому не нужную стеснительность. А потом…Купание было просто убийственное. Бриша сидит в ванне, а Стивен, великий индийский хан, с прищепкой на носу выливает в ванную всевозможные масла, притирки, бальзамы, лосьоны, с запахом розы, жасмина, персика, маракуйи, магнолии (вам известен этот цветок по анекдоту: могу ли я? Хочу ли я? Говно ли я? А, магнолия!) и всякой такой экзотики. В общем, отдирая с Бриши грязь, как сгоревшую яичницу со сковородки, Стивен кое-как, с трудом отмыл Бришаню (заметьте, не применяя Fairy, Comet, Domestos и даже не используя туалетного утенка, унитазного гуся, стиральный порошок, отбеливатель и другие чистящие, моющие, убивающие человека средства). Так легли они спать только под утро: Бри на шикарном императорском ложе, а Стив на известном нам диванчике. Проснувшись ближе к вечеру, хан первым делом поспешил к Бри, но того существа, которое он отмывал, утром не оказалось. Вместо запуганного оборванца, на кровати в позе «возьми меня милый» лежал Бриша-Энлиль-Эйа. То ли Стивен перегрелся на солнце, то ли помешался от чувств, то ли это было на самом деле, но увидел он вот что: темные, блестящие волосы (а-ля реклама дорого шампуня) были украшены сверкающей диадемой. А глаза! Один зеленый, один голубой…или оба зеленых… Да не в этом дело! Какие это были глаза! Горящие, красивые словно изумруды! И рот, слегка приоткрытый, манящий, зовущий… Дальше… шея, тонкая, прямо аристократическая, лебединая (а не как у жирафа!), с двумя едва заметными, бьющимися под кожей синими жилками (которые так хочется перегрызть! Ой, не то чего-то сказанула…) На чем мы остановились? Шея…где пульсирует артерия…так, давайте это пропустим. Тело… изящное, нежное, бархатное, едва прикрытое нарядными тонкими одеждами, тело созданное для того, чтобы его любить. [Дальше кусок вырезан, но если договориться с цензурой, за бутылочку вам этот кусочек вставят] Ноги ровненькие (мама в детстве хорошо пеленала), на такие ножки только что надевать серебряные туфельки (а не резиновые галоши). И хотя Стивен был умопомрачительным натуралищем, но разве то, что он увидел, было похоже на мужчину? (Вы не стесняетесь своей ориентации? Когда вы открыли окружающим, что вы натурал?). Вам описывать, как Стив влюбился в Бришу? А вот и не буду! Не хочу! Достало! (Вырвалось…) Откройте любой дешевый роман и читайте, как какая-нибудь красавишна Эмили зажигала с не менее прелестным Фрэнком, что они потом жили долго и счастливо и у них было пятеро детей (четыре гея и один бисексуал, но это уже подробности от редактора). Как бы вам не хотелось, не было тут красивой истории любви, нежных прикосновений и романтических поцелуев на лавочке под яблоней. Уже через две минуты, Стивен без всяких разговоров, уложил Бришу и оттрахал до слез…а потом уже и ласковые прикосновения, и страстные поцелуи, и тихие шептания и снова жесткий гей-секс, такой что Бри орал как кот недорезанный, а хан работал молча, самозабвенно… Но, с такими описаниями тоже много книжек, знаете…
Безграничная любовь хана росла с каждым днем, и он не замечал никого кроме своего ненаглядного-лапотушечки-милашечки-Бришанюшечки. Он забыл про всех своих покалеченных изуродованных наложниц (потому что этих несчастных уже не существовало в природе: хан приказал часть скинуть с обрыва, а другую часть посадить в яму со скорпионами, чтобы эти твари глаза не мозолили, да и не устраивали массовые завывания), забыл хан и про своих верных подданных, которые его просто обожали. Целыми днями Стивен ходил следом за Бришей, ревнуя его к каждой пальме и называя своей «женой» (во всяком случае, не «зайчиком», «киской» или «душкой»)
Все жители Индии боготворили Превеликого Стива, но был один человек (простейшая его форма с усохшими, недоразвитыми мозгами), который посвятил всю свою жизнь Хану. А имя ему было Стефан-Хумбаба-Каушалья-Асирату. Еще будучи совсем юным, впечатлительным, с поломанной, нестабильной психикой, Стефан однажды увидел Великого Правителя на пышном празднике (где хан напился до такой степени, что ползал под столом и грыз хрустальный бокал, а его слуги или валялись рядом или играли «ты волк, а я козленок»). Глядя на Стива, Стефану казалось, что это Бог спустился с небес (алкоголичный только этот бог какой-то…). Эта встреча оставила неизгладимый (просто утюгом по лицу не пытались) след в душонке больного, рахитозного, туберкулезного, хиленького мальчика, который рос с целым букетом комплексов (там было чего стесняться, поверьте). И Стефан решил посвятить свою жизнь хану, служить ему и иметь высшее награждение – ползать у ног Стива. Бедняжка даже когда с превеликим трудом за десять лет упорной учебы, наконец, научился писать, то всегда писал свое имя с маленькой буквы и обязательно с тремя ошибками, а священное имя хана выписывал полностью, большими (кривоватыми, допустим) буковками. Но о том, чтобы Стефану попасть во дворец не могло быть и речи. На это были две причины (не забывайте, самая главная проблема – сам Хумбаба). Первая - Стеф происходил из низшего, беднейшего класса рабов, которые не имели права находиться в обществе благородных, богатых людей, касаться и смотреть на своих величественных господ строго им запрещалось. А вторая причина – у мальчика была, если осторожно выражаться, неординарная внешность. Очень высокий (за что был называем часто глистом) и очень худой (здесь оказало влияние нищенское существование: на завтрак - листья, на обед – порченый овес, на ужин – солому с сороконожками, где тут растолстеть!). О ногах Стефана можно сказать одно – глядя на них, Бог придумал колесо. Выражение лица Стефа было такое же интеллектуальное, как, ну, у болотной жабы или какой-нибудь выхухоли (Знаете игру «Догони меня кирпич»? Так это была любимая игра Стефана, которая заканчивалась всегда победой кирпича над Стефом). Отдельного рассказа стоят волосы несчастного. Посмотрев на его прическу, люди думают, что это модный парик из сена или гербарий из засушенного репейника. А однажды, когда Стефан Каушалья-швалья сидел около своей ветхой землянки и ощипывал костлявую курицу, подохшую от желтухи (на которую он, между прочим, целый год зарабатывал!!!), мимо проходящие дети от увиденного остановились и долго смеялись, не понимая, зачем дядя надел себе на голову птичье гнездо? На самом деле Стефан попытался по-новому причесаться, чтобы скрыть приличную лысину. Кроме всего этого, в раннем детстве, за беспробудную тупость Стефана била мама мокрыми трусами, папа добавлял табуреткой по голове, и после этого мальчик уже на всю жизнь остался с глазами, полными такого неподдельного идиотизма, даже без зародыша мысли. К тому же, у Хумбабы были огромные проблемы с речью: папа ласково называл сынулю «шепелявка». Стеф не выговаривал «р», язык у него обычно заплетался, прикус был неправильный, челюсть кривая, зубы растут через один и в разные стороны, плюс последствия тяжелой формы лихорадки и получается «голос из унитаза». Но после одного случая отец перестал разрешать сынку появляться на улице, чтобы падкий на неприятности Стефан - идиотик – дурошлепик – страшилка – пугалка – тупой как палка, куда-нибудь не вляпался. Потому что, когда один прохожий спросил у него, как пройти к главной площади, глупое создание указало скрюченным пальцем на свинарник и прокрякало: «сри сюда». Любезный Стефан, конечно, хотел указать правильный путь и сказать «идите туда», но, увы…Прохожий оказался нервным и услышав такое оскорбление, вдарил обидчику промеж глазниц, с силой здорового боксера, так что буратинистый нос Стефан навеки принял еще более неправильную форму рыболовного крючка, пожеванного пираньей. Падая, Стеф задел чан с помоями и ароматная жидкость, скажем просто, дерьмо, полилось на Стефана. С тех пор запах чего-то гниющего, отвратительного всегда преследовал его. И так можно бесконечно рассказывать, как в Стефана ради смеха кинули тухлый арбуз, как его потом искусали осы так, что все тело опухло и покраснело до неузнаваемости, как маленькая, но злая шавка тяпнула его за задницу и шрамы после страшной рваной раны остались на всю жизнь, как птицы, не находили лучшего туалета, чем голова и лицо Стефана и так писать много всего и очень долго, начиная с рождения в помойной яме…
В общем, детство у Стефана было как в анекдоте:
- Муж, милый, искупай нашу доченьку, я на кухне обед приготовлю.
Через пять минут, мамаша слышит нечеловеческие вопли ребенка и видит, как отец щипцами держит дитя за ухо над ванной.
- Что ты творишь, идиот! Её же руками купать надо!
- А ты сама бы попробовала ее руками в кипятке купать…
Вот так и вырос Стефан, то ли горным, диким бараном, то ли удодом (= уродом), то ли просто был мешком из под угла вдаренный. И это сопливое, никудышное, мерзкое, слабоумное создание, генетическая поломка, гадкое, позорное существо вляпалось. Да еще по самые, так сказать, свои лапухообразные уши.

Когда Бриша первый раз увидел Стефана, то с ним случился припадок; он смеялся и плакал одновременно, дрыгая ногами и извиваясь по земле, и никто не мог его успокоить.
Когда Бриша увидел Стефана во второй раз, он уже сдерживая смех, с умнейшим видом, гордо задрав нос, философски произнес на чистом латинском: «Not limit homotas dolboebas» (для неграмотных объясняю перевод – нет предела человеческой глупости).
Когда же Бриша увидел Стефана в третий раз, то попросил Стивена, вежливо, как только мог, взять Стефанчика, ради шутки и забавы, на работу. Стиви, не зная, куда деть такого олуха, не желая об этом много думать, определил Хумбабу помощником конюха в одну из своих самых запущенных конюшен, чему Стефан был несказанно рад, и с первого же дня выгреб весь навоз (удержусь от слова «вылизал» или «съел»). Но нужно сказать, как мучился наш хан с Бришей! Пока Стив научил Бришаню говорить «спасибо» и «пожалуйста», вместо «это все, что мне от тебя нужно» или «дай сюда, осел», прошло много тяжелейших часов образования. Так же хану пришлось отучать Энлиля чесаться за столом, ковыряться в носу, плеваться на пол и ходить по дворцу голышом. Неимоверных усилий стоило Стиву приучить Бришу кушать вилкой, не чавкать, нож использовать только по назначению, и самое главное не называть его, великого, уважаемого хана «Стиви-пиви». Если позволите такое сравнение, то Брай также легко поддавался обучению, как и макака из глубоких, темных джунглей, так что, я хочу сказать…бедный Стиви-пиви…
В один солнечный, жаркий день, Стивен подарил Брише, на свою голову, породистого, величественно-красивого, черного, резвого жеребца.
И Эйа, увидев лошадку (или по его словам «и-го-го»), побежал к ней с криком «Я – а – а-х-у- у – у -у» (только не «я - х**», не подумайте ) и хотел было сразу запрыгнуть на коня, но… росточком маловат вышел! Тогда Стивен со всей любовью, вежливо помог Бришане забраться на коня, при этом еще получив массу удовольствия! Так Энлиль, заливисто смеясь от «случайных» прикосновений хана и новых ощущений, учился кататься, а Стив довольно улыбаясь, учил Брая кататься, а бедный Стефан, стоял возле конюшни и смотрел на них, беззаботно счастливых, разинув рот и вывалив язык. Нежного хлопка хана по заднице Эйа было достаточно. Стефан ужасно ревновал, от ярости он оскалился, его выпученные глаза налились кровью, но он ничего не мог сделать, кроме того, что только с невообразимой завистью смотреть на прекрасного Бришу. Ведь Великий Хан никогда не заметит его, бедного раба, жалкого клопа, жука навозного, но зато Он носит на руках, обожает и лелеет свою разнаряженную, самовлюбленную куклу Бришу-Энлиля-Эйа.
Дернулось что-то в Стефане, надломилось, скрипнуло, надорвалось, переклинило. Кинулся он ничком в кучу навоза и страшно заплакал, перепугав всех лошадей. Горько рыдал он, пока не наступила ночь, затих вдруг на секунду, а потом как прыгнет в кучу сена и начнет его бешено жевать, одновременно засыпая себе в рот овес. Бешенство нашло на него от полного сознания своего ничтожества, с полным ртом соломы выбежал он на улицу, взглянул на звездное небо, на луну и завыл жалостно-тошнотворно от всего своего несчастья, от безнадежной, неразделенной любви своей. Но увидел он тут на широком лугу корову, священное индийское животное, мирно жевавшее траву. Внезапно со Стефаном случился страшенный приступ нежности, он подошел к этой мычащей скотиняке, обнял ее, и принялся рассказывать о своих бедах, страстно припав к корове.
Говорил Стефан, ничего не понимающей коровушке самые нежные слова, которые мог вспомнить. Так как Стефа, в основном, всегда обзывали тварью, гадиной, половой тряпкой, гнилью, ошибкой природы, кретином, недоделанным, грязным отродьем, убожеством и т.п. (выбрала самое мягкое и часто повторяемое, остальное просто не выговаривается…). Ему очень тяжело было найти хоть какие-нибудь ласковые слова, чтобы сказать их корове. Самое большее, на что был способен Стеф это «моя хорошая», «не плохая», и дальше шли все ругательства только с частицей «не». Что ж сделаешь? Да и коровка видно была не очень придирчива и требовательна к комплиментам, поэтому спокойно продолжала жевать траву. Тут Стефан совсем расчувствовался, ему показалось, что животное все понимает, даже пытается тоже что-то ему ответить. Но корова не может говорить, она только мычит, и Стефан тоже не может говорить, он мычит еще хуже коровы. В общем, они поняли друг друга. Только для Стефа эта скотина уже не была животным, вместе с ней он забыл обо всем на свете и наслаждался созерцанием своей возлюбленной. Он готов был вечно вот так смотреть на нее, слышать ее размеренное дыхание, стук ее большого сердца. Он обожал каждое копыто коровы, он принялся целовать ее облезлые бока и что-то страстно шептать ей на ухо. Стефан встал перед ней на колени и вовеки веков поклялся любить ее и оберегать, а коровушка промычала ему так ласково в ответ, что Стефи расплакался… Как он любил ее! Как сильно он желал ее! Стефан подошел к буренке, нежно погладил по широкой спине, крепко прижался, и… они соединились в единое целое… Корова неистово выла и дергалась, но Стефану казалось, что он доставляет ей наслаждение. Он тонул в ней, такой огромной, теплой и мягкой. Он просто купался в счастье… И вот пик, вершина, предел, взрыв, экстаз…Тут и скромная скотиняка не выдержала, да от отчаяния лягнула Стефана, жестко растоптав его самые искренние чувства.
На следующий день слуги нашли Хумбабу в бессознательном состоянии, а рядом лежала мертвая корова. Никто не знал, отчего погибло священное животное, но догадывались и горько плакали над ее оскверненным телом. Было решено, что Корова Индийская покончила жизнь самоубийством, не выдержав стыда и позора от грязных домогательств конюха. За такой великий грех, за это страшное святотатство, народ приговорил Стефана к высшей мере наказания – смертной казни. Обвиняемый, окончательно потеряв рассудок после смерти своей возлюбленной, не подавал никаких особых признаков жизни и равнодушно воспринял суровый приговор.
Когда сознание возвращалось к нему на доли секунд, он шептал о своей любви к коровушке, о ее красоте и великолепии. Люди заметили, как страстно влюблен жалкий конюх и сжалились над несчастным. Ему отрубили руки, ноги, голову, разрезали на мелкие кусочки. А потом вспороли живот многострадальной корове и зашили туда останки ее безумного возлюбленного… Теперь они навсегда будут вместе, смерть соединила их сердца, легкие, желудки…
Слухи о кончине Стефана дошли и до Бриши, но Энлиль только пожалел, что его не зашили в корову живьем, было бы интересней, а так…одним уродом меньше…Хан Стивен не знал о трагичной гибели его верного слуги, но для него это была такая же потеря, как если бы кто-нибудь прихлопнул надоедливого комарика. Так проходили дни, Бришка валялся на диване и развлекался тем, что плевался косточками от вишни в необыкновенный, редчайший цветок, а Стив будто бы не замечал этого вредительства (попытка хана защитить цветок – и ночь неприятнейшего одиночества). Тяжело получать от Бри хоть кусочек любви… Часть II
Мириам Иоджана Мэнсон был единственным сыном короля Марокко, т.е. являлся настоящим принцем крови. Сначала все думали, что мальчик долго не проживет – уж какой-то он был слишком бледный да болезненный с виду. Потом все решили, что будущий наследник престола – явный отморозок. Но когда малыш подрос и превратился в мужчину (во всяком случае, всем хотелось в это верить), люди просто поняли, что он не такой как все. Вообще-то, отец-король очень хотел девочку, маленькую, белокурую принцессу, но родился сын с черными, как вороново крыло волосами и дорос сынуля до двух метров. Промахнулся с расчетами папа. Пришлось отцу отыграться на имени ребенка. Мириам – все равно что английское Мэрилин. Вот так, захотелось папаше дочурку… Но вернемся к принцу. Хотя на королевского сына Мэнсон был мало чем похож. Высокий и тонкий (а-ля русская березка), он напоминал скелета, обтянутого полупрозрачной кожей. Если посмотреть на его ребра, можно было подумать, что Мириама держат на строгой диете – вода да сухари из серого хлеба. А лицо… Словно у суровой, болезненной девушки, живущей всю жизнь в темноте и одиночестве. Из-за нестандартной внешности у Мэнсона практически не было друзей, и он часто гулял в роскошном саду, разговаривая сам с собой или напевая песенки (все соловьи от его музыкальных способностей падали с веток на землю, разбиваясь насмерть, лишь бы не слышать ужасного хрипа).
И вот решил король, что пора женить сына, который не приносил ему еще никакого счастья и дохода, к тому же заодно поправить материальное состояние королевства. Имя невесты прозвучало для Мириама как приговор: Дита-Думузи-Драупади-Хуню. Она была так невообразимо отвратительна, что все ее предыдущие женихи или вешались или кидались со скалы. Мириам было тоже готовился отправиться в мир иной, но, гады, не дали. Кто-то говорил, что у Диты лицо верблюда, кто-то говорил, что у нее рожа как зад павиана, кто-то даже сравнил ее с динозавром, отметив что ящерицы были гораздо симпатичнее, а Думузи – кошмарная деградация этого вида. Так же ходили слухи, будто она пожирает козьи шарики, лошадиные лепешки и огромных, жирных червей. Но на самом деле…(хотя я не отрицаю всего вышесказанного)о+
Ее запоминающееся лицо было целым огородом. Нездоровое, землистого цвета оно было усеяно впадинами – последствиями оспы. И губы, казалось, как два недобитых слизняка шевелились, когда он пыталась говорить. Нос кривой, словно запеченная картошка, изъеденная колорадским жуком, одиноким, огромным уродом возвышался на этом неописуемом личике. Косые, поросячие глаза же, чем-то напоминали перезрелый, дикий, мелкий крыжовник, обожженный солнцем и начинающий гнить. Впрочем, эти ничтожные бусинки глаз затерялись где-то в складках ее рыхлой кожи. Но главное, чем могла гордиться Дита это уши. Одно выше другого, невообразимо большие, они, как два капустных листа, прикреплялись к голове.
Думузи была уникальной. Она родилась (точнее выродилась) с абсолютно пустой черепной коробкой. Когда обнаружилось такое редкое явление, отец девочки отвез ее самым лучшим профессорам, чтобы они хоть чем-нибудь помогли несчастной страхолюдине. Но откуда же взять мозги? Пришлось использовать подручный материал – опилки. Но даже с этим уродцу Дите не повезло. В спешке, врачи случайно, по автоматической ошибке засыпали ей вместо приготовленных качественных опилок, обыкновенные, которые служили подстилкой лабораторным мышам. Мало того, что эти опилки были уже изрядно загажены мышками, с кусочками подгнивших фруктов, крошками от сухарей и недоеденным зерном, так еще при пересадке, профессора так волновались, что нечаянно захватили вместе с опилками еще и обыкновенную подопытную мышку. После двух дней мучительного проживания в голове Диты, несчастное животное, жертва издевательств ученых и тараканов в черепе Думузи, скончалась. Общество защиты животных требовало вскрыть голову Драупади, чтобы достойно проводить мышь в последний путь, предать ее прах земле. Но бездумная голова Диты послужила вечной могилой, последним пристанищем маленькой мышке. И как только свет терпит это чучело, набитое трупами! Хотя, это еще далеко не все аномалии индийского Франкенштейна. Дита родилась с тремя ногами, третий отросток торчал прямо со спины, и четырьмя руками. Лишние части конечно же ампутировали, но во-первых неудачно, а во-вторых противная третья нога начинала расти вновь. Отец с матерью устали возить Дитку к врачам, плюнули на это дело и поэтому, как только нога начинала появляться, папа ее отрубал топором. Но однажды, произошел несчастный случай, папаша напился и уже ловил козлят, как приползла к нему Думузи, с просьбой удалить надоевшую конечность. Добрый отец не мог отказать убогой дочери, да с размаху и оттяпал и что не надо, и что надо. Мимо, так сказать. Не стало у Диты и половины правой руки. Пришлось срочно протез из бамбука мастерить. Единственное, что казалось привлекательным (не верьте, грязная ложь, автор в сумасшедшем бреду) в Дите – это ее грудь. Настоящая (ха-ха-ха), 9-го размера – мечта любого озабоченного мужчины. Если бы не одна деталь – ее «прекрасные» формы появились тоже не просто так (святая истина!). Горбатенькой девочкой была Думузи, спина дугой – ну все как и полагается. Тут отец (родители, как посмотришь, являются причиной большинства бед детей), он решил порадовать дочурку-кривую фигурку, прокатить на слоне. Слон же, возмутившись от такой несправедливости судьбы, скинул с себя это нечеловеческое отродье. Свалилась Дита спиной прямо на камень (везучая, ничего не скажу…). Горба, как ни бывало! Зато, какая шикарная грудь!
Продолжим. Ноги Хуню были настолько неровные, коленками вовнутрь (как у кузнечика!), с торчащими в разные стороны костями, что за глаза и в глаза ее называли клещеногой. Родители привязывали Думузи на шею котлеты, чтобы с ней играли хотя бы собаки, но и те, в ужасе разбегались… В общем, это дурное, проклятое, жалкое создание, побочный эффект, шутка Дьявола, мерзкая тварь, т.е. Дита, представляла собой целый комплекс человеческих ошибок и несовершенств. Теперь вы понимаете, почему Мириам радовался тому, что невесту нельзя видеть до свадьбы. Мэнсон надеялся, что Аллах не допустит такого издевательства над ним (глупый, надеяться на милосердие Бога…). Как ни умолял, как ни уговаривал Иоджана отца, Король был непреклонен. Уж очень соблазнительно было приданое Диты, так как золотые горы обещались тому бесстрашному безумцу, который возьмет ее в жены. От несчастий, которые свалились на голову принцу, бедняжка слег в постель с неизвестной болезнью. Его тошнило, кидало то в жар, то в холод, он испытывал дикие боли во всем теле, каждая косточка, каждая кишка сопротивлялась женитьбе. Кожа у Мириама стала почти прозрачной, глаза – две стекляшки, а если мимо вдруг проходила какая-нибудь девушка или женщина, Мэнсон сотрясался в страшном приступе рвоты, и все было плохо до такой степени, что вот только кровь из ушей не шла. (Потом эту неизученную болезнь назовут дитафобией или Синдром Ненависти К Каждой Грязной, Низкой Твари). Но король, твердо намерившись женить сына, воспользовался болезнью принца и, пока тот мучился и корчился в бреду, быстро обыграл свадьбу. Так что на следующий день, с очередным приступом тошноты, Мэнсон проснулся уже женатый.
Ночь. У Мириама жутко болела голова, ощущения, будто в нее медленно вбивают гвозди. Его трясло. Но тут Мэнсон заметил, что нечто золотое блестит и сверкает у него на пальце. Обручальное кольцо. Все. Он проклят и обречен. Теперь, он всю жизнь должен терпеть этого мерзкого выродка, эту Думузи, пока не умрет от ежедневного страха и переизбытка ненависти или… пока не сдохнет Дита.
Желание отомстить, злость на весь этот несправедливый мир, заставила принца подняться с постели. В какой-то ночной сорочке (на секунду, остановитесь и представьте: Сатана в пижаме… забавно, не так ли?), он, как слепое привидение, побрел по замку, в поисках случайной жертвы. И тут Иоджана увидел что-то по всем признакам походящее на его жену. Она сидела, скрючившись на специальном кресле – кончалке, т.е. кочалке, естественно, с дыркой для вырастающей третьей ноги, едва доставая короткими, толстыми, со вздутыми синими венами ножками, в форме зигзага, до земли. Дита пыталась вышивать одной своей рукой с шестью пальцами. На коленях, больше похожих на сруб бревна, лежали маленькие, золотые ножницы и пяльце (хочу обратить внимание на замысловатый рисунок рукодельницы! Это была неповторимой сложности палочка…).
Одним точным, мощным ударом ноги (с силой, несвойственной больным) Мэнсон вышиб ее из кресла. (Вам кажется это жестоким? Возможно, так и сеть, но разве вы задумываетесь о жестокости, когда тапком прихлопываете таракана? Так чем же Драупади лучше паразитичного таракана? Ничем).
Дита, издавая хрюкающие звуки покатилась вниз по лестнице. Но шея у нее настолько слилась с плечами, а позвоночник до невозможного был искривлен, что она ничего не сломала, даже не вывихнула! Тогда Мэнсон решил провести операцию под кодовым названием: «Кирпич». Он опытно сделал Дите наркоз. Ярость давала потрясающие силы. Он схватил мраморный кирпич, служивший подставкой для цветка, и вдарил свежеиспеченной жене по челюсти. Потом еще раз и еще… пока ее рот не превратился в кашу из раздробленных костей, крови и зубов. Только тогда Мэнсон остановился, удовлетворенно оценив работу. Он загадочно улыбнулся сам себе: «Сейчас мы посмотрим, что же у нее внутри…» (его мучили чисто философские вопросы…). Наверное, Мэнсон в детстве мечтал стать патологоанатомом (хотя я не согласна с этой позиций. По моему мнению он мечтал о профессии психолога или проктолога). Пока Дита умирала от боли и страха, издавая лишь хрипение, отвратительное клокотание булькающей крови в горле, Мириам подобрал маленькие, не особо острые ножницы для рукоделия и уже хотел провести вспарывание, но Думузи дрыгалась и не хотела поддаваться операции.
- Пациентка! – строго сказал Мэнсон. «Видите себя тихо, иначе мне придется увеличить дозу наркоза». При виде мраморного кирпича, который такой жесткий и вовсе не ласковый, Думузи притихла. Тогда Мэнсон, не теряя времени, уверенно начал кромсать ей живот, упорно разрезая кожу (потом эксперты скажут: «оно издохло при вскрытии»), при этом что-то мурлыча себе бод нос. Он прекрасно осознавал, что убивает свою собственную жену (хотела сказать, что он был в здравом уме, но воздержусь…) и от этого ему становилось на душе так приятно и легко. Дита шипела, выпучив глаза от невыносимой боли, но сопротивляться уже не могла. Мэнсону не понравилось, как она смотрит, поэтому он аккуратненько выковырял острым концом ножниц сначала один глаз, а потом и второй.
- Не бойся, дорогая, - говорил Иоджана – если будет совсем плохо, я тебя нормальные глаза и гуашью нарисую, только успокойся.
Выдирание глаз отвлекло Мириама от расчленения, он опять принялся за работу, и дорезал до самой шеи. Мэнсону показалось, что внутри Диты слишком много лишнего.
«Похудеть за один час! Бесплатно! Коррекция фигуры…» - Мириам вырвал желудок и откинул его подальше. «Зачем низкой гадине так много кишок?» - Доктор с трудом, орудуя ножницами и руками отрезал многочисленные кишки, отбрасывая их на траву. Копошится в Дите приносило ему странное удовольствие. Но скептически на уже мертвую жену он вздохнул.
«Все такая же толстая и мерзкая. Придется продолжить».
Легкие, почки, печень, селезенка – скоро все это валялось на земле. Мириам добрался до сердца, и глазки его загорелись, лицо просияло. Двумя руками, уперевшись в развороченную тушу ногами, Мэнсон выдрал сердце Диты.
Взяв орган в одну руку, он с видом победителя, поднявшись в полный рост, произнес: «Я убил животное, что мешало все счастливо пить соки этой жизни. Да возрадуйтесь люди! Ибо наш мир освобожден от великого зла. Благодарите своего спасителя!» (похоже, наш герой перечитал романов про средневековых рыцарей, хорошо только, что рыцари в книжках не говорят «Я Ваш Антихрист», а то ведь случай здесь прямо-таки тяжелый…)
И только Мэнсон хотел торжественно выкинуть сердце и растоптать его ногой (босой, между прочим…), как раздался крик.
- Ми-ири-и-и-а-ам!
Сердце совсем не красиво, жалко плюхнулось на землю. Мэнсон раздраженно, с мыслью убить того, кто помешал ему проводить сердце в последний путь, резко повернулся на крик.
Король, взглянув на сына, побледнел и упал как подкошенный. Я не могу описать ощущения отца Мэнсона, когда он увидел своего сына возле изуродованного трупа невестки, с таким диким выражением на лице, будто Мириам только что откушал свеженького мяса жены: по щекам размазана кровь вместе с грязью, на ухе повисла какая-то мелкая кишка, волосы спутанные, рот полуоткрыт… А глаза горят, пылают злобой, словно у маньяка тяжелобольного или припадочного. Руки, ноги – все в крови, а-ля мясник- ударник. А пижамка так вообще цвета переспелой вишни, плюс ошметки кожи, мышц и каких-то неизвестных медицине внутренних органов. Но самое главное, улыбается, черт проклятый, лучше голливудской звезды, будто не жену убил, а борова жирного. (Вот в таком обличье надо появляться всем известному Мэрилину Мэнсону на концертах! Тогда уж никто не посмеет назвать его «милым, белым и пушистым». Прошло время золотое... Выходит теперь Мэря на сцену в каких-то скромных обносках неизвестной фабрики в Нигерии, будто всем своим видов вымаливая денег на пропитание обжорливой сожительницы и попрошайничая бесплатную наркоту. Кто ж будет бояться его, нищего Антихриста, в одежонке с распродажи в секонд-хэнде? Иная дряхлая старушка такого не оденет. Стыдно даже… Мечтаю я увидеть Мэрилина в окровавленной пижаме в горошек или в десятисантиметровой в мини-юбке, а можно и в штанах Брайана Молко, которые смотрелись бы как обтягивающие эротические шорты стриптизера, а если бы треснули по швам – то вот она милая тряпочка на бедрах… Размечталась я… Ладно, посмеялись над Мэнсоном и хватит. Будем надеяться на эпоху Просветления в его разуме. *P.S. Сейчас снимаю все свои обвинения* Я, конечно, фанатка, совестно мне должно быть, но если издеваться, то над всеми и по полной…)
Так вот, понял Мириам (хоть пришибленный был, туго иногда соображал, но тут видно, мысля пробилась сквозь тьму *Прости меня Мэнсон…*). Решил Иоджана, что очнется отец – угрохает ни за что, не пожалеет, бежать отсюда надо (видите, как соображает!). А куды бежать? Куда-нибудь, все равно прибежит? (вот она, мэнсоновская логика: «сначала сделаем, а потом посмотрим» *Извиняюсь, скорей всего это я так часто делаю*). Без стеснения и угрызений совести (обделил Боженька и этим Мэрю) порыскал сынуля в карманах папаши, да и сиганул через забор, кое-что, правда, зацепив, но не в этом суть. Страшновато было Мирираму было одному искать приключений, и подумал он, что неплохо будет взять в путь своих весьма сомнительных друзей. Приличных, хороших товарищей у Мэнсона не было – только собутыльники с покалеченной психикой и умопомрачительной внешностью. Собрал Иождана этих уличных бродяжек, стянул откуда-то халатик, да двинулись они в поход, пока стража короля не очнулась. А халат у Мириама был и вправду примечательный. Видно, бывший владелец его не очень заботился о чистоте и порядке. Когда-то зеленый, в оранжевую полоску, теперь он был темно-болотный, местами в белой краске, с разноцветными, неаккуратно пришитыми заплатками. На изрядно протертой задней части (чего он делал этим местом?) был вставлен кусок голубой материи по форме (точнее по бесформенности) напоминающий шестиконечную звезду, но я склоняюсь к мнению, что это произведение нервного импрессиониста.
На груди красовался непонятный типа крест что-ли… (Мэнсон записался в службу спасения? Или это отличительный знак шизофреника?). А на локте так вообще, желтый лоскуток был пришит черными нитками. Переливался Мэнсон словно грязная радуга в Аду. Вот в этом замусоленном, потрепанном, затасканном, позорном задрипанном, занюханном, бомжастом халате, на котором можно было изучать где работал, чем питался и как жил его хозяин, возглавлял шествие принц Мириам Иоджана Мэнсон. За ним бодро шагал Зим Индра Макунташа Зам (или в народе «вечнопьяная красавица»), отличавшийся тем, что знал таинственный язык Мундра. Потом плелся Вишну Джинджер Тишна, отважный парень, совсем не боявшийся огня и заключал процессию слегка усталый Мадонна Инда Пого Уэйн (который, как говорят, поиздевался над невинной дочуркой знатного вельможи и был немного утомлен, так как приходилось постоянно прятаться). Под крики первых попугаев странники покинули пределы королевства.
Дневник Мириама Иоджаны Мэнсон
Третий день.
На третий день у нас подох верблюд. Говорил я Пого, что не надо проверять, есть ли у него в горбу вода. Интересно, а Мадонна бы ее выпил?
Да, в компании со мной одни придурки (себя записываю туда же). Я рад, что сбежал от отца. Иначе был бы уже насажен на кол за свое «зверское убийство». Я не знаю, какое чувство больше, боязнь своей жены или ненависть к ней? Черт, что-то мне начинает нравится задница Зим-Зама…О чем я там писал? Так вот, я совсем не жалею, что пришиб эту мерзкую жабу. Я бы даже повторил. Я думаю, в этом мире неправильно разделены люди и животные, так как некоторое животные гораздо симпатичней и умней людей. Я практически каждый день убеждаюсь в отсталости и неправильности некоторых общепринятых норм и идей, мне кажется, нынешнее время требует кардинальной смены ценностей. Есть хочется. Тоска страшенная. Может зажарить второго верблюда? Джинждер требует от меня разумной идеи как наполнить желудок. Песком, идиот… Ну, что я могу сделать?..
Четвертый день.
У нас остался только один верблюд. Едем по очереди. Мне нравится скакать с Зимом Индрой. У него такое тело! Молись Аллаху, папочка, чтобы я его не трахнул или гореть мне в Аду…
В последнее время меня часто мучает вопрос – убийца я или жертва? Накажет ли меня Бог или Дита не считается, а, может, мною двигала Рука Божья? Что такое грех? Кто его придумал? А может грех это всего лишь способ, чтобы управлять нами как стадом, чтобы мы ощущали постоянно чувство своего несовершенства и неполноценности? Слишком туманно и расплывчато это понятие… Да, от этих мыслей только желудок страдает. Кушать хочется, а нечего! Верблюжатина, печенная на солнце, мне не очень понравилось, скорее тухлятину какую-то напоминает. Вчера поймал ящерок и пригвоздив к песку, оставил их днем погреться. К вечеру была уже не ящерица, а вполне сносная тоненькая вяленая колбаска. Ощущается недостаток воды, так как мы в основном взяли с собой вино, которое было выпито уже в первый день. И кругом один дрянной песок, я не знаю, где мы находимся, так как Пого перепутал карту местности с картой виллы его матери. Все, потом допишу, тут сороконожка ползет, ведь это еда!
День пятый.
Вчера переспал с Зимом. Сладкие мечты сбываются.
Это произошло так: мы остановились около какого-то куста, величественно называвшегося деревом (карлик безобразный просто). Мне солнце ужасно напекло голову и меня тошнило. Работящие Пого и Джинждер разбили кривоватую палатку, но я не смог даже подняться и почувствовал, что меня во внутрь просто затащили (я это отлично понял, так как тащили меня задницей по раскаленному песку). Кажется, я сказал, что «если я сейчас не выпью абсента со льдом, то вы все будете в моей блевотине» (абсент был моим собственным лекарством от всех болезней). Тогда Зим (насколько я мог разобрать по голосу, глаза у меня не открывались) ответил мне что-то вроде: «сейчас я принесу кактус, и тебе будет легче». Я замолчал, потому что думал, куда они будут засовывать мне этот драный кактус, и пришел к мысли, что не буду чувствовать себя лучше с колючкой в заднице. И не надо мне вешать кастрюльку с лапшой, говоря, что это новый метод лечения… В общем, я так Зиму и объяснил: «Можешь вставить себе кактус в зад и прокрутить пару раз для лучшего достижения эффекта, но меня сейчас стошнит». Пого как-то глупо пошутил, что у это мои замороженные мозги закипели на солнце и теперь просятся наружу. Так что, если я хочу сохранить разум, мне лучше сдержаться. Мне послышалось, что он еще предложил проглотить мне расплавившиеся мозги, тогда я очень круто буду думать желудком. Мне, конечно же, было плохо, но я нашел в себе силы, чтобы в ответ на тупую фразу извернуться и больно стукнуть Пого ногой в бок (что было легко, учитывая длину моих ног и размеры палатки). В этот день он больше не говорил всяких мерзких глупостей. Вернулся Зим с кактусом. Я решил, что ради такого красавца стоит помучиться, мне стало интересно, что он будет делать со мной. Но Индра ловко разрезал кактус, отчистил от колючек и дал мне выпить этого кактусонутого, т.е. кактусиного или кактусного, не знаю как там правильно, напитка. Вкус такой же прекрасный, как если киви смешать с вином, апельсином, горчицей и красным перцем. Меня так продрало, что я аж подскочил. А эти наглые твари невинно и чисто смеялись над тем, как вкус этой гадости отразился на моем лице. Проклятие, я думал, что у меня глаза вылезли из глазниц и их придется запихивать обратно. Значит нормально, Зим так коварно-ласково еще спрашивает: «Ну что, Ваше величество, вас больше не тошнит?». Конечно, меня больше не тошнило, я был взбешен до ужаса! Но я вежливо («пошли к чертовой матери, тр***нные, …, суки») попросил Джинджера и Мадонну удалиться, чтобы наедине поговорить с Замом о преимуществах лечения кактусом. Эти двое похихикивая (ничего, я еще накормлю вас сырыми сороконожками и дохлыми мышами) вышли из палатки. А Индра, спокойно улегся, едва скрывая улыбку. Похоже, его не пугал мой грозный вид, да я и сам еще не знал, что с ним сделать. Не драться же на шпагах… Но Зим Макунташа не дал мне времени, чтобы придумать пытку. Через пару секунд он уже страстно прижимался ко мне, давая понять, что у него красивое тело и все такое… «Редкий ублюдок» - подумал я, заметив его пошлую, роскошную улыбку и уже хотел, было оттолкнуть его, но, мать моя, не смог. Во всем виноват Индра, быстро сориентировавшись, умный черт, принялся снимать с меня одежду, при этом, умудряясь вытворять языком невероятные вещи. Ну, я же не буду его яростно отпихивать, будто я святой монах какой-то! Сначала я пытался сопротивляться, но был ли смысл, когда я через пару минут оказался полностью раздет? Я ненавидел себя за это, и одновременно такое расположение дел мне очень нравилось. Надо отдать Зиму должное, он трахается, как Дьявол! Правда, я не уверен, что Дьявол трахается именно так, но похоже – точно! Сегодня Пого опять решил пошутить и сказал, что от моих криков восторга подохли все змеи вокруг, а ящерицы закопались в песок на глубину больше 50 метров, за что он тут же получил мощный пинок под зад (поверьте, я это делаю почти профессионально). Нужно будет как-нибудь, когда это свинообразная макака заснет, всунуть ему в рот букет колючек вместо сигареты. Думаю, он не будет спрашивать: «За что?». Трогаемся в путь, куда только, не знаю…
День Шестой.
Блуждаем по пустыне. Из запасов еды осталось только немного сухарей и две фляжки воды. Барахтайся в этом дерьме, как хочешь. Самое обидное, что никто даже не узнает, какой мучительной смертью я умер. Часто, от голода думаю о вечных вопросах, но все глобальное сводится к простому – к еде. Какая отвратительная, животная потребность, ведь идеальный вариант питаться солнечной энергией из космоса! Но от плотного обеда я бы не отказался. Зим сегодня весело брякнул, что спать со мной, все равно, что лежать с доской от забора. Отощал я за эти дни конкретно…Сегодня сам рассматривал свои кости, торчащие ото всюду. Наверное, я спокойно мог бы зарабатывать в цирке, пугая детей. Мамочки бы говорили: «Ой, посмотри, какой страшный дядя!», а клоуны дали бы мне кличку «мертвец на заработках». Но на самом деле я облезлый, никому не нужный и худой…(Почему еще никто не плачет? А как же трагедия талантливого артиста? Эх, чугунные сухари вы, а не читатели…). Недавно задумался, если бы я стал королем (только папаше для начала нужно срочно откинуться в мир иной, он не выдержит моего правления), смог бы я что-то сделать для своей страны? Смог бы я изменить их туповатое, отвратительно-религиозное мировоззрение? Отучил бы я их от стремления к однообразию, подражанию и покорности. А может, я был бы для них Богом? Да… Если Бог существует, мы с ним явно похожи… Когда я здесь подохну (почему-то я уверен, что так и будет) это глупый народ приравняет меня к мученикам, придумает сказку о том, что я пошел в пустыню замаливать свои страшные грехи. Еще, может быть, появится моя немилая рожа с явным отпечатком постоянных смертельных пыток на иконах… И будут нищие и юродивые молиться мне, будто я святой дух… Всегда мечтал быть звездой…А священники будут получать приличные деньги от продажи моего великой иконы и разных пожертвований на мое имя… Жаль, что вот я не получу ни процента! Надеюсь, если люди обнаружат рядом с моим драгоценным прахом кости этого разбойника Зима, то меня не лишат статуса мученика. Наверное, я бы был хорошим королем, может иногда жестоким, зато страна бы процветала в сфере производства наркотиков и алкоголя… Марокко получил бы названия «Королевство героина» или «Марихуановый рай»… Я бы поднял экономику…Черт, не могу думать о своем месте в истории страны, так как мысль о благоприятном воздействии индюшиного окорока на мой желудок гораздо соблазнительнее… Все, пойду, Зим-Зам зачем-то зовет.
P.S. И зачем я написал «Зачем-то?». Знаю ведь…
День Седьмой.
Меня ужасно раздражает то, что песок заменяет здесь туалет. Чувствую себя какой-то кошкой. Копаешь, мать твою, ямку…Хорошо, что я еще не ощущаю себя собакой, лапку подымать не приходиться. Моя раздолбайская компания уже нестерпимо воет, ноет и кроет меня жестким матом. Один только Джинджер молчит. Уверен, он думает, что я очень целеустремленный идиот. Постоянно ловлю на себе го сочувственные взгляды. И становится тошно оттого, что я начинаю думать, что он прав на счет идиота. От голода в голову пришли строки поэта-каннибала: «Стреляю в себя, чтобы дать тебе напиться, стреляю в тебя, чтобы я смог наесться…» Готов вешать табличку на шею: «Продам себя за любые объедки». Мы плетемся пешкодралом уже черти сколько, жратвы - ноль, воды - три глотка, последний верблюд откинулся сегодня утром, мы хотели его зажарит, но нас опередил этого гребаный шакал, лев, то есть. Пришлось голодным, еще схватив манатки бежать будто у тебя торпеда в одном месте. Думаю, день-другой и я буду грызть песок, в последнее время так и тянет запихнуть в рот себе тепленькую горсточку. Солнце вышибает мозги так, как не действует ни LSD, ни методон, никакой другой наркотик. Что-то меня понесло…(*На этом месте буквы расплываются вкривь и вкось, почерк такой, словно трехлетний ребенок учится писать – или огромные буквы в разные стороны или просто кривая линия, а не слово*)…А у Пого на голове сидит зеленая птица с длинным клювом! Она сейчас продолбит ему череп! Нет, я убью эту тварь!..
День Восьмой.
Теперь мое лицо окончательно изуродовано. Оказывается, у меня вчера были галлюцинации – перегрелся до блядского состояния. В общем, никакой зеленой птицы с носом в виде гвоздя на голове у Мадонны не было. А я-то думал, что была! Поэтому и шибанул его по затылку своей сандалиной! Первый раз решил сделать доброе дело. Больше не буду. Сейчас стоит отвратительное пекло, дышать невозможно. Такое впечатление, что в пустыне долго время жили одни алкоголики, пьющие только спирт, а потом они резко вымерли, но воздух отравили навсегда. Писать становиться все тяжелей, я просто начинаю одуревать от всей этой дерьмовой жары и голода. Постараюсь писать до последнего дня, это помогает держать себя. Если я начну жаловаться на жизнь Джинджеру, или Зиму, мне просто еще раз дадут в рожу.
День Девятый.
Траханное солнце, траханное небо, траханный песок, траханная жара, траханные змеи, траханные кактусы, траханные скорпионы, траханная саранча, траханный голод, траханные мысли, траханный Зим, траханная вода, траханная жизнь, траханный Бог, траханный я.
День Десятый.
У меня появилась дурная привычка сосать большой палец. Боюсь, как бы нечаянно не откусить во сне. Больше нет воды. Иногда смотрю на вену, четко выделяющуюся на моей усохшей руке, хочется напиться собственной крови. Мы постепенно превращаемся здесь в диких зверей. Нет ничего ужаснее голодного животного. Я начал замечать, что мы смотрим друг на друга как на ходячую еду, у меня даже слюна течет при виде Зима-Макунташи. Как низко я еще могу опуститься?
День Одиннадцатый.
Во мне умирает все человеческое. Я больше не могу идти. Только ползу на четвереньках. Сегодня Пого откопал в норе какого-то суслика, и мы разорвали его на куски, жуя сырое мясо вместе с шерстью. Но я утратил способность воспринимать, переживать, безразличие поглощает меня целиком, теперь мне не кажется такой зверский поступок отвратительным и страшным (а раньше казался?). Давай, великий Бог, запиши в длинный список моих грехов жестокое убийство беззащитного суслика, и я скажу, что мясо у него нежное и вкусное…
День Двенадцатый.
Лежу с открытыми глазами и не могу заснуть. Мне снился кошмар, как идиотский суслик расцарапывает мне рот и прогрызается внутрь, лезет по горлу, щекочет своей шерсткой и не дает закричать, потом роет нору внутрь, ища сердце (неужели оно существует у Мэнсона? Представьте себе…наверное суслик рехнулся просто…типичные приступы галлюцинации у грызунов), выцарапывая лапками и острыми зубами тоннель, и вот он добрался до моего бьющегося сердца и зло смеется…и я вскакиваю. Бред. Никогда не думал, что меня будет мучить смерть жалкого суслика (заметьте, как трепетно относится принц к этому животному…а смерти своей жены был только безумно рад…хмм). Я хотел быть кем-то. Хотел быть знаменитым, хотел быть музыкантом, хотел быть артистом, хотел быть художником, хотел быть писателем, хотел быть королем, хотел быть тем, чего никогда не было. А сейчас я просто жалкое, измученное тело, с тремя простейшими, низкими мыслями, бредовым состоянием и отстойными снами про сусликов (да что это такое!). Полная деградация из принца крови с зарождающимися, подающим надежды интеллектом в гадкого червяка, у которого нет надежды стать бабочкой. Скажу даже больше, дерьмо я депрессивное и нездоровое, именно так сейчас себя чувствую. (А я бы добавила – гад ты, Мириам ползучий, кочерга тупая, если ты сейчас подохнешь, чего ж я буду делать? Мне историю надо дальше писать, с тобой, между прочим, в одной из главных ролей, а ты мешаешь всем планам! А пытать я кого буду? А издеваться над кем? Нет Мэнсон, падаль извращенная, ты все таки любимый мой, вроде как чучело родное, живи пока, кому сказала! Не дохни, пока тебе не разрешат! А не послушаешься, так я быстренько сделаю из тебя в следующей повести Ваську-гармониста, Степку-трубочиста или Федьку-тракториста…писатели люди нервные…*И правда нервные, надо же столько гадостей наговорить. Иногда я себе просто удивляюсь и не нахожу причины такой злости… Но, очевидно, не зря ж я так крою Мэрю медным тазиком, натворил он что-то… - просто семейные тайны какие-то*).
День Тринадцатый.
Нехватка боли, нехватка надежды
Нехватка слов, чтобы их сказать
Нет лекарства, против того, что меня убивает
Я на свом пути вниз и я хочу взять тебя с собой.
Я оглянулся и увидел мертвый мир
Думаю, что я тоже мертв. (Marilyn Manson, Minute Of Decay)
Нет ни спасения, ни прощения. Я уже не голоден, жажда не мучает меня. Я насытился человеческим мясом, я напился человеческой кровью. Сегодня мы лежали, не было сил идти, и просто медленно умирали, чувствуя как солнце прожаривает каждую косточку, все твои мышцы… Как вдруг я увидел, очень ясно, двух туземцев, несущих привязанного к палке мужчину. Это была их жертва, их обед, а стал наш. Я был настолько голоден и безумен, что кинулся к ним и вцепился цепкими руками в этого несчастного, а туземцы начали меня отпихивать, бить, но я дико зарычал и даже хотел было вгрызться в шею одному из них. Тут рядом оказалась вся моя потрепанная, полумертвая команда из истощенных зомби, больного, ненормального вида, испуганные туземцы кинули жертву и в страхе убежали. Мужчина был еще в сознании и лепетал о том, что он из Европы, богат, его зовут Тим Сколд Том де Кретьен или де Хреньен, точно не помню. Его слова отрывками долетали до меня, я ни о чем не думал, просто укусил его за руку. Рвать кожу зубами было тяжело, но я собрал все ничтожные остатки сил и открыл себе путь к живительной вене. Я пил кровь, захлебываясь от жажды и счастья, наслаждаясь ее необыкновенным вкусом. Я не слышал истошных криков и воплей, все мое внимание было сосредоточено на еде. Джинджер, самый спокойный из нас, практично достал нож, но в его глазах играл тот же голодный блеск. Он отрезал себе добрый шматок мяса, жадно запихивая его в рот, почти не пережевывая. Еще помню, что Зим вырезал себе ребрышко (он всегда обладал утонченным вкусом), а Мадонна жевал, кажется, средний палец. Насытились мы не скоро, только к вечеру, когда от бывшего человека уже мало что осталось, кишки там и прочий бред невкусный. Я видел безумие на лицах Зима, Пого, Джинджера, и знал, что так же безумен. Еще я понимал, что от такого переедания, люди умирают от диких болей в желудке, но я не ощущаю себя человеком. Теперь я просто валяюсь на песочке, в моем животе приятная тяжесть, я смотрю как Джинджер использует кости вместо барабанных палочек, а Зам пробует кости разное формы в качестве расчески или модной заколки, и это кажется мне абсолютно нормальным… А не сделать бы себе ожерелье из зубов, так нет, у бедного нашего обеда, зубы такие же кривые, как и у крокодила…Во мне даже появились силы идти дальше и пойду. I went to God just to see, and I was looking at me, saw heaven and hell were lies, when I’m God, everybody dies. Scar, scar, can you feel my power? One shoot and the world gets smaller… And word spreads its legs for another star, the word shows its face for another scar, you never accepted or treated me fair, blame me for what I believe and I wear, I’m a black rainbow. With the face of a dead star, And I was a hand grenade, that never stopped exploding, This isn't a show, this is my fucking life… (Дальше слов разобрать невозможно и смысла тоже, похоже Мэнсон писал на каком-то наречии, только ему известному, и потеряв рассудок, очевидно, он начал карябать на листах какую-то бессмыслицу. Создается впечатление, что принц начал писать слова задом наперед, в конце страница вообще отгрызена, будто Мириам задумался и начал жевать бумагу, в общем, на этом месте дневник Мириам Иоджаны Мэнсон по странным причинам прерывается.
P.S. Выражается отдельная благодарность десяти ученым, которые разгадывали закорючки Его Величества. Учитывая его оригинальный почерк и манеру письма (то верх ногами, то одна волнистая линия) распознавать его слова было поверьте, тяжело).



Бриша бежал, не оглядываясь, а когда остановился, то удовлетворенно заметил, что далеко оторвался от охраны. В последнее время это стало его новым развлечением – сбегать от стражи и одному гулять по городу. Бри не заметил, как оказался на окраине города, где редко встретишь человека. Он еще раз усмехнулся, представляя, как эти тупые охранники с выпученными глазами ищут его. Вдруг, Бриша услышал какое-то противное мычание. Он осмотрелся вокруг и увидел, что наполовину занесенное песком, лежало что-то, издалека похожее на мертвую тушу отощавшей кобылы. Любопытство неудержимо потянуло Энлиля к этому месту.
- Ы-ы-ы-ы-ы-ы!- Бри в омерзении зажал нос, так как от странного субъекта воняло как от разлагающегося трупа алкоголичного бомжа. «Мерзость-то какая» - брезгливо поморщился Бришенька, но адский интерес «что же это такое» победил отвращение. «Может это осел, налакавшись спирта, подох внезапно?» - подумал Эйа, и, пересилив себя, подошел совсем близко. Какой-то истощенный человек (вида «помойте меня, я весь чешусь»), точнее просто кости, обтянутые грязными, драными лоскутками валялись на песке. Брише стало страшно, но любопытно посмотреть на личико мертвеца (Сразу видно, избалованный извращенец, в жизни которого не хватает острых ощущений), или, по крайней мере, на то, что там осталось. Энлиль пнул кости ногой (не очень вежливое отношение к умершим). И этот прах застонал! Тогда Бришка аккуратно ногой поддел безобразно-тощее тело, не забыв закрыть нос.
-А-а-а-а-а-а-а – Бриша в ужасе отскочил от стонущего зомби на полметра. «Спаси меня, Святой Молко, вот это да…». Но Бриша снова упорно подошел к этому существу. Теперь Брай увлеченно рассматривал необычное лицо своей находки, забыв про страх. Сложно было найти хоть что-то человеческое в этом лице: свалявшиеся, волосы прилипли к черепу, обтянутому кожей, глубоко запавшие глаза, щеки. Красивые когда-то губы искривлены страданием и безумием, весь рот был испачкан в чем-то, похожим на запекшуюся кровь. Бришка осторожно пошевелил ножкой тело, и вдруг заметил небольшую, в истертом кожаном переплете книжонку, которая валялась рядом, присыпанная песком. Он открыл первую страницу. «Дневник Его Величества принца Мириам Иоджаны Мэнсон». От удивления Энлиль вскрикнул и снова взглянул на личико скелета. «Хмм…сложно угадать что-то королевское» и Бри растерялся. «Если притащить это во дворец, Стив сначала пережжет ему глотку, а потом меня задушит. А здесь жалко оставить…королевский полутруп все же, да он даже мычит, живой типа…» (Поражаюсь способности Эйа хладнокровно рассуждать в экстремальной ситуации). И только Бриша придумал, что сделать, как услышал знакомые, дибиловатые вопли стражи. «Черт, нашли, бараны не дорезанные». Но, притворившись виноватым за свою шалость, Энлиль, всем видом показывал свою покорность на удивление охране. Как неожиданно, когда они проходили по центральной улице, Бришаня остановился и сладким голосом, не терпящим возражений, ласково приказал подождать его одну секундочку, так как ему срочно потребовалось навестить одну свою любимую тетушку. Стража понимала, что никакой тетушки не существовало, но так же на опыте знала, что много думать – вредно для здоровья. А Бриша направился в гости к своему другу, по имени Леа Джоан Дурьотхан Ла Гранд.
Леа был симпатягой, успевшим к двадцати годам довести до могилы своего богатого отца, свести с ума своими грехами священника из ближайшей церкви, перепробовать всю дрянь, которую только можно нюхать, пить, жевать. Любовные связи он имел беспорядочные, ориентацию имел также неопределенную и как вследствие этого иногда болел. Но в основном, Джоан жил довольно легко и весело, не утруждая себя ни серьезностью, ни ответственностью, ни умными мыслями. В своем роде, он был типичной проституткой, только из высшего общества и очень дорогой. Не успел Бриша перешагнуть порог, как Леа повис на нем, искренне убеждая друга в истинности своих нежных чувств. О, как он, бедный Джон скучал! Бри ему не верил и еле освободился от объятий.
-Тьфу, Леа, отстань, у меня мало времени на твою нежную ложь! – раздраженно воскликнул Энлиль.
Джон обиженно плюхнулся в кресло и прекраснейшими глазами посмотрел на Бришу, при этом печально, с дрожью в голосе проговорив:
- Ты меня не любишь, не жалеешь, денег на пол-литра не даешь…
- Был бы ты голодный, проглотил бы утюг холодный – с улыбкой, разумно ответил ему Эйа и начал рассказ:
– Так, Джонни, лапочка моя…внемли моим речам, о ты, глупец презренный, там, на краю земли, лежит мертвец необыкновенный – гомерическим голосом декламировал Бриша, но сам рассмеялся и просто все объяснил. Ну, типа, слушай, на окраине города, только не падай, найдешь ты такое полузарытое в песок худое страшилище, и, вот, это чудо может уже и откинулось, а может еще глотает воздух, так ты, того, притащи сюда, умой-обуй, откорми как следует, ради меня что ли, э…вот…тянет просто к этому костяку жутко, есть в нем что-то необыкновенное, а я…вырвусь из оков властелина своего и окажусь у твоих ног, драгоценного друга моего… - в том же духе закончил Бри и не успел Джоан собрать шальные мысли в кучку, как эта прелестная бестия внезапно испарилась. Но Леа был парень падкий на приключения, поэтому, не теряя времени, быстро вскочил на коня и помчался спасать что-то еще не умершее. Джоан приехал во время, пять минут и не было бы у нас дальнейшего развития сюжета, на всю историю можно было бы вешать траурную ленточку и класть в ящичек. (Между прочим, даже в глубоком забытье, Мириам поразился жестокости маленькой человечка, который отпинал его и бросил, и он пообещал себе на том свете, не забыть это наглое сокровище). Леа собрал останки принца и поскакал домой выращивать заново этот усохший цветок (при слове «собрал» у меня в голове создается картина, будто Джоан собрал Мэнсона, одну труху такую, мусор, так сказать, с помощью веника и совочка).
Месяц Джоан ла Гранд старательно откармливал Мэнсона кашей с бананами. От мяса Мириам упрямо отказывался, его буквально тошнило, поэтому в меню не было никогда даже куриной лапки или крылышка. При этом вел себя Иоджана крайне странно и подозрительно, казалось, отрешившись от радостей этого грешного мира.
Однажды Леа возвращался домой с попойки, злющий, так как ему не дали, как следует напиться, он увидел Мэнсона, стоящего на веранде и судорожно закашлялся от такого зрелища. Из живого трупа, на котором можно было изучать анатомию и строение скелета с почти прозрачной, синеватой кожей, Мириам превратился в высокого, стройного, слегка бледного молодого мужчину, поражавшего своей яркой красотой, таившей в себе угрозу. Во всем его облике, движениях, манерах было что-то неровное, страшное, злое, жестокое и тем не менее, привлекательное, чарующее…Он него исходила энергия, нет, не положительная, а энергия, которую можно сравнить с безумством стихии, безграничная, заставляющая неметь и забывать обо всем, глядя ему в глаза… После кашля, Джоан весь дрожал от волнения, он не мог успокоиться, заворожено рассматривая принца. Леа был в шоке… Вот кто, оказывается, живет в его доме!
- Ой, мамочки, ой рожаю баобаб, ой спасите люди добрые…- тихо бормотал Джоан, не отрывая взгляда от Мэнсона. У Леа создалось чувство, что этот принц где-то далеко на небе, а он здесь, и они на огромном расстоянии друг от друга, так как Бог никогда не спустится на землю.
Мириам, не удостоив своего содержателя даже взгляда, развернулся и скрылся где-то в темноте. Три дня Леа не мог прийти в себя и хихикал сам с собой. Покажите ему пальчик, и он будет заливаться от смеха. Бывают и такие, веселые истерики. И вот, когда ла Гранд сотрясался от смеха, глядя на табуретку, появился не кто иной, как Бриша Энлиль Эйа. Тут уже Леа начал смеяться свалившись на пол и обнимаясь с несчастной табуреточкой. Увидев, как дико хохочет друг, Бришаня в целях профилактики вылил ему на голову слегка провонявшуюся воду от цветов. Смеяться Леа тут же расхотелось и он поведал Браю о невероятном преображении принца. Эйа, не дослушав, с горящим сердцем и глазами помчался в комнату Мэнсона. Но перед самой дверью остановился и …постучал (культурная потаскуха все-таки).
Но вы забыли, что Бришу может, кое-как и воспитывали, а вот Иоджане еще в детстве вывели диагноз: «не поддающийся дрессировке» и поэтому, вместо положенного в данном случае «войдите», послышалось грозное рычание, которое выражалось примерно в таких словах:
- Оставьте, проклятие, вашу мать, грязные суки, меня в покое! Иначе я собственноручно прибью вас ржавыми гвоздями к этой чертовой двери.
Бриша, привык к такой речи больше, чем к хорошим манерам, ничуть не удивился:
- Эй, сопля недобитая, чугунный чайник, ты хоть понимаешь, на кого наехал? Это я-то сука??? Я??? Бриша Энлиль Эйа, чистокровный дворянин (как очаровательно мы врем!), - прокричал в замочную скважину Бри. – А ну, открывай дверь, ублюдок недоношенный, после такого оскорбления я просто обязан плюнуть тебе в лицо!
- Подрасти сначала, молокосос – слегка приоткрыв дверь, чтобы удобней было ругаться, съязвил Мэнсон.
-Ах ты тощий, гадкий, мерзкий, выродок – переросток! Урод жизни. И какого черта я тебя спас, скажите мне!
- Мог бы и не спасать, умер бы, со счастливой душой, не увидев никогда такую дешевую, надоедливую дрянь.
- Да я, может, и не хотел тебя спасать, я вообще мимо мог пройти, но ты мычал так отвратительно, что мне кошмарно захотелось тебя пнуть.
-Так это ты, мелкое чудовище! Ты пнул умирающего! Гаденыш!
- Видно слабо бил, чтоб ты тогда подох! Твое место в грязи!
- Стервозная шваль, убирайся!
-Неблагодарный кретин! Тебя бы сделать столбом телеграфным, чтобы ни одна собака не прошла мимо! Огрызок человечества! – Бриша как всегда поражал оригинальностью мышления.
- Тогда тебя нужно сделать мусорным ведром, так как в голове у тебя одни отбросы!
Разговорчик обещал перерасти в драку, Бри протиснулся с огромными усилиями в комнату, и глядя в потолок, где находилась голова Мэнсона, выкрикивал непристойности.
- Подонок! Тупомордая свинья! Укуренный костлявый кролик! Дитя пробирки! Идиотина века! Чушка!
Пустые раньше глаза Мириама яростно засверкали, рот искривился от злобы и в этот момент он очень сильно напоминал разъяренную морскую свинку. В ответ на Бри обрушился град незабываемых слов:
- Сифилисная, вшивая, безвкусная, перетраханная, безмозглая, подзаборная шлюха! Никогда не видел такую забавную страхолюдину!
-Тяв-тяв! – Эйа вцепился в Мэнсона, вдарив коленом ему промеж ног.
-Нннничтожество! – заикался от ненависти Брай. – Кривоногое отродье! Таракан помойный!
Мириам не успел опомниться после сокрушительног удара, как Бриша уже взобрался на стул и с воплем: «Акуна-Матата-Смерть-Твоей-Простате» заехал принцу кулачком в его священный нос, но, не удержав равновесие, свалился прямо на Мириама. Они со звериной яростью, мертвой хваткой вцепились друг в друга. Это было похоже на один огромный клубок из нервов, гнева, бешенства, безумия, красоты.
- Слезь с меня, тошнотворная, недоношенная козявка! – дурным голосом шипел Мэнсон, но Эйа разбив в кровь свои белые, нежные ручки, продолжал колотить это злобное чудовище, а так же, щипать его за нос (знаете, это прием называется «сливка») и кусаться. Мириам, задыхаясь от запаха стойких духов Бри, то и дело, чихал до слез и мог только отпихиваться - «Репейник! Отвяжись, муха поганая!». Немного притомившись, Энлиль только хотел перевести дыхание, глубоко вздохнуть, чтобы произнести новое, убийственное ругательство, как Иоджана изловчившись, удачно засунул ему в рот кусок оторванного рукава от своего платья. Мэнсон хотел с новой силой ударить Эйа, уничтожить его, пару секунд и от лица Бри не осталось бы ничего хорошего, но Мириам остановился. Удивительно, но он не смог. Он не смог ударить человека, почти в два раза меньше его, да еще такого хрупкого и маленького, который теперь лишь хныкал с тряпкой во рту и был абсолютно безобиден! Мэнсон опустил руку. Он почувствовал ужасную пустоту внутри, которая поглощала его всего, не давая опомниться, она умерщвляла в нем все живое с дикой болью. Мириам не знал, что делать дальше, ему хотелось просто исчезнуть, чтобы всего этого не было. Странно, но ему даже стало неловко и стыдно за свое поведение (редкий случай, первый и последний раз в жизни).
Брайан вытащил тряпку изо рта и просто сидел на полу, бессмысленно разглядывая пол. Он устал. Стив убьет его за то, что он шляется черти где и неизвестно с кем. Конец счастливой жизни.
Мэнсон отвернулся к окну, чтобы скрыть свои мучения.
-Уходи, - сквозь зубы процедил Мириам.
-Не хочу – вяло ответил Бри, - Никуда я не пойду. Внезапно, он подскочил и крепко обнял маленькими ручонками Мэнсона, вытирая слезы, сопли, слюни об его одежду. – Я не хочу во дворец, он изобьет меня, я боюсь хана, он жестокий, если он узнает, где я был…то…то…все…Бриша еле говорил. – Лучше…да…убей меня здесь…пожалуйста…чего тебе стоит…убей, прошу…я не вернусь к нему…нет…я не могу…терпеть больше…я… хочу…навсегда…заснуть…не жить…сладко спать…и…и…[слезы градом]. Принц был поражен, наверное, нужно было как-то успокоить это крохотное создание, но он не мог говорить, словно онемел. Иоджана не умел сочувствовать, а теперь просто потерялся… Его мозг лихорадочно искал выход, но Мириам вдруг сам осознал, что он сейчас больше всего хочет (неизлечимый эгоист). Мэнсон наклонился и жадно, страстно поцеловал Бришу, властно прижав его к себе. Он давно никого так не желал, в нем воскресало то, что казалось погибшим и забытым…он просыпался от долгого, больного сна…Мириам целовал все лицо Бри, его заплаканные глаза, влажные, солоноватые от слез щеки, мягкие, нежные, изящные, чувственные губы, его дурманил волнующий, искушающий, неповторимый аромат исходящий от Брая (два часа в ванной, пять сортов шампуней и десять видов дорогих масел и мыл. О! Простите, что прервала такой трогательный момент). Желание пошловато танцевало в их глазах, оно захлестнуло, полностью завладело ими обоими. Острое желание заставляло их судорожно, взволнованно снимать друг с друга одежду, трепетать от каждого случайного прикосновения, это желание кружилось в их головах, не давая свободы разуму. Мэнсон взял на руки обнаженного Бришу и заботливо, стараясь не споткнуться и не уронить это божество, уложил его на кровать. Принц, окончательно потеряв над собой контроль, покрывал легкими поцелуями шею Брая, потом стал кривовато рисовать соблазнительную дорожку на груди Эйа, коварно опускаясь ниже и ниже… Энлиль сходил с ума от каждого прикосновения Мэнсона, ему страшно не хватало воздуха и терпения. У Брая чуть сердце не разорвалось, когда Мириам нашел то, что мучительно искал. Да не отсохнет у дающего, и да не захлебнется просящий! (опять я не вовремя со своими тремя словами-калеками…извиняйте). Принц хотел это восхитительное тело до боли, до безумия…Бриша дышал тяжело и часто, вцепившись в плечи Мэнсона. Как счастливы любовники в такие минуты! Какой туманный и отрешенный у них взгляд… О…святые минуты блаженства, ради которых стоит жить на Земле…То, что произошло между ними, нельзя просто засунуть в рамки банальных слов типа «чудесно» или «прекрасно». Это было в тысячи раз лучше. Это как дар небес…необыкновенное ощущение…глубокое, бушующее чувство, проникающее в каждую клетку тела…дающее жизнь… Они заснули лишь под утро, утомленные страстью, обнявшись, с удивительной, легкой улыбкой на губах даже во сне. Самым большим кошмаром было бы проснуться и не увидеть лица любимого, ощутить холод одиночества, это самый тяжелый удар для влюбленных и это чаще всего случается…Больше всего, мы боимся потерять друг друга…это равносильно медленной пытки, все равно ведущей к смерти. Без любимого ты гибнешь, подобно нежной, хрупкой снежинке, такой красивой и так быстро тающей в чужих руках… [хотите, можете этот бред вырезать, ничего не изменится] Подобно чахоточному ты неизлечимо болен и знаешь, что следующая твоя любимая только смерть…
Бриша проснулся на груди у Мэнсона. Страх не тревожил его и он качался в приятной колыбели спокойствия, потому что рядом был Его-он уверен-Мэнсон.
Мириам открыл глаза и, увидев Бришаню, похорошел от появившегося подобия улыбки. Он притянул к себе Брая…мое…сладкое сокровище…люблю…будь только моим…спасибо, за то, что ты есть… да святится имя твое… так приятно грешить рядом с тобой…тихий, чарующий шепот влюбленных, иногда прерывающийся стонами.
Джоан захлебывался от горя. Он отчетливо слышал все, что творилось наверху, подозрительные вздохи и крики Энлиля, понятно от чего...Он не ребенок, ясно, что энциклопедию «Что? Где? Когда?» они там не читают. (Не знаю, вполне вероятно, что у них имеется эксклюзивное издание «Кто? Что? Куда?»). Леа понял, что принц Мириам для него потерян. А он так в него влюбился (роковая красавица, а не принц!). Это была искренняя, настоящая любовь (ага, с первого, пьяного, косого взгляда). Но тут как всегда пришел великий друг Бри и уже целый день беззаботно трахается с его мечтой. Как он хотел Мэнсона! Уж это был бы высший класс, но что же делать теперь? Проклятие, как эти стоны действуют на нервы, будто кто-то скребет острым ножом по сердцу, раздражает, как скрип кресло - качалки (в этом случае, кресла-кончалки). Ощущение противнейшее. «Я убью и Брая, и Мэнсона. Почему я должен страдать?». Но тут Джоан снова расплакался. Слезы непрерывным ручьем покатились из его прелестных глаз. «Почему же мне так плохо? Что важного случилось? Ну почему я не оттрахал Мэнсона раньше, почему? А сейчас слишком поздно… не поздно только умереть». Ему стало смешно. «Как все просто!». Леа медленно, еле переставляя ноги, подошел к стене, на которой висело коллекционное, редкое оружие. Он снял саблю, рукоятка которой сверкала брильянтами, словно слезы. Взмах. Тупой удар. Страшный звук рассекаемой кожи и ломающихся позвонков. Голова Джоана безвольно запрокинулась назад и повисла на одном кровавом лоскутке кожи. Простояв несколько секунд, он рухнул на пол, и голова покатилась куда-то под стол, оставляя красные разводы на чистом мраморе. Кровь била фонтаном из артерии, мягко покоряя каждый сантиметр вокруг и покрывая все цветом алой розы.
Бриша услышал неприятный, глухой звук снизу. Внутри у него все похолодело.
- Мэнсон, ты слышал?
- Что?
- Глухой от рождения, а? Ты слышал, там что-то случилось внизу?
- Да, типа с потолка овцу уронили.
-Мириам, там же Джоан один! А что если…
Бриша подпрыгнул с кровати, не соображая, принялся натягивать штаны Мэнсона, но тут же понял ошибку – в одну штанину влезло две ноги. Грязно выругавшись, путаясь в застежках, Бри кое-как напялил наизнанку, задом наперед свою юбку и, не успев застегнуть кофту, стремительно рванулся вниз.
Пока Брай рылся в тряпье, Мэнсон удивлялся и злился.
- Чего ты трясешься, как будто у тебя молоко (=самогонка) сбежало. Пьяный Джон может всего лишь задел головой тумбочку, а ты паникуешь, как курица-несушка у которой яйца украли!
- Мириам, что-то не так! Мы совсем забыли о Джоане! А что, если он все слышал! (А за курицу ты потом ответишь, крокодил драный!)
- Если он все слышал, у него бы уши отпали. А звук падающих ушей не такой уж и громкий, только если это не уши моей бывшей жены…
- Хватит! – Бри не дослушал и через пару секунд уже был внизу.
- О, нет…Джонни… родной… У Брая подкосились ноги от ужаса…- Где твоя блондинистая, шикарная, красивая голова? Где?
Эйа посмотрел вокруг. Кровь была везде, а из под стола на него смотрели печальные, изумительные, мертвые глаза. Ни тени ужаса, только пьяная боль и горечь. - Прости меня, Леа, прости пожалуйста…- Эйа, еле держась на ногах, поднял голову Джоана и присоединил ее к телу. – Но Джонни, даже после смерти, ты остался таким же совершенно красивым…и ты можешь очаровать любого мужчину…Я бы тоже умер с тобой… Но я не виноват…Я не могу без Мэнсона, я люблю его…Прошу, прости, милый…но там лучше, чем здесь…я думаю…мы встретимся…Я всегда буду тебя помнить…
Мириам спустился по лестнице и увидел, как Бриша разговаривает с трупом ла Гранд. По голосу было похоже, что Энлиль свихнулся. Мэнсон поспешил к Брише и оторвал его, всего окровавленного, от мертвеца, прижал к себе, но Брай продолжал что-то бессвязно бормотать. Это было для него страшное потрясение. Тогда Мириам просто закрыл его губы поцелуем. Эйа оставлял красные следы на одежде Мэнсона и ему казалось, что это он истекает кровью, что смерть друга лежит только на его дурной совести. Ему было нестерпимо больно. Страшно. А Иоджана страдал от раны своего любовника, это боль была и его болью. Вдруг дверь дома с треском распахнулась и Бриша увидел привычные, тошнотворные морды охранников хана Стива. Это конец. «Мириам, только не бросай меня» - еле слышно произнес Брай. Потом свет погас…
…Эйа снился ужасный сон. Будто он сидел под пальмой и пытался грызть зубами огромный кокос. Как вдруг появляется Мэнсон, только он уже не человек. Мириам превратился в толстого бабуина, который очевидно пережрал зеленых лимонов или переспелых фиников. Этот бабуин взбесился, бил себя по груди, отчаянно стараясь что-то сказать. Сначала Бриша ничего не понимал, но потом бабуин схватил его и попытался поцеловать. Бриша от ужаса подставил для поцелуя кокос вместо своих губ, а сам отбивался от огромных лап Мириама. На этом неприятном моменте появляется грозный хан и говорит, что принц Мириам Иоджана Мэнсон обвиняется в умышленном отрезании лапки божественному хомяку великого Хана Стивена и приговаривается к кастрации и потом усыплению. Эйа хотел убить Стива от отчаяния. Как, его, Мириама, драгоценного, любимого, усыпят словно жалкого облезлого дворового кота? Бриша вздрогнул, в горле у него застрял комок, слезами наполнились глаза. Тогда он понял, что любит Мэнсона даже бабуином, даже Сатаной в пижаме…и вдруг Бриша проснулся. «Ну и бред. Присниться же гадость такая. Иной писатель сидит, лопается от натуги, чтобы такой ужас придумать, я мне просто так все снится. Так можно и отвратительный фильм ужасов снять «Бабуин и красавица», только основанный на реальных снах Бриши Эйа». Но, оглянувшись вокруг Бри понял, что действительность еще ужаснее. Он оказался в тюремной камере, наподобие той, в которую его сначала Стив засунул и откуда, потом, вытащил. Обстановка этой скромной каморки состояла из грязи, железных нар, воды, клопов, вшей, пауков, крыс и плюс два охранника на входе. Среди такой роскоши Бриша не видел перспектив на ближайшее светлое будущее. Эйа беспомощно и удрученно глядел на скользкие стены, как отчетливо услышал голоса Стива, Мэнсона и еще нескольких типов. Бриша тут же прилип ухом к стене.
- Крепче держите эту подлую мразь – яростно шипел хан. – Ну что, сейчас ты попляшешь, принцесса! Сука! Ты будешь у меня лягушек целовать, а не его!
Удар. Еще один. Бриша содрогнулся.
- Ты, грязное животное, - так же захлебываясь продолжал Стивен. – Трахал мою собственность, гнида! Ты дотронулся до него своими липкими, вонючими граблями! Ты осквернил то, что принадлежит мне! Твой оставшийся кусок жизни будет недолгим и мучительным, обещаю!
Но, по-видимому, Мириам попробовал усмехнуться, так как его, по звукам, жестко пнули.
- Тварь, падла, змея! – уже рявкал, подобно медведю, хан. – Извиняйся или я продену этот кусок раскаленного металла через твои аристократические ребра и поверь, твое тело больше не будет столь привлекательным. Стив был явно взбешен. Какой-то нетипичный смертный посмел увести у него любовника, да еще не хотел ползать у его царских ног и, к великому удивлению хана, даже не молил о пощаде. Такое поведение для повелителя было совсем в новинку и, чем больше Стив поражался смелости своего пленника, тем больше его ненавидел.
- Бриша не твоя вещь, - прерывая тираду Стивена, спокойно сказал Мириам.
- Как это, не моя? – хан так искренне удивился, что аж заморгал глазами. – Я за него заплатил. Он – МОЙ (люблю людей с железной логикой).
- Значит, душка хан, товар тебе продали бракованный, потому что Энлиль легко променял тебя на меня, не спрашивая твоего разрешения. И еще одна ма-а-аленькая деталь. Он меня любит, а тебя – нет.
- Гад! Зарублю! Убью своими руками! Мертвый, ты уже не посмеешь его тронуть, кретин! – И Стивен уже не говорил, а просто принялся отчаянно, как одуревший, пинать, бить Мэнсона куда попало. Сокрушительные удары сыпались на Мириама, но он молчал, лишь сплевывая густые комки крови на пол.
- Бриша мой, мой, ясно! Никто не имеет на него прав, кроме меня! - продолжал кричать хан, одновременно с хрустом ломая принцу ребра и самозабвенно отбивая почки. – Я Великий Хан и все принадлежит только мне! Немедленно скажи, что просишь у меня прощения, тогда можешь прочитать молитву и я убью тебя быстро за твой тяжкий грех. Я жду.
Мириам с заметным трудом поднял голову, один глаз у него заплыл и он еле шевелил разбитой челюстью.
- Я…Я люблю его. И я никогда…не просил прощения за свои грехи. Хочется – сам молись своему глупому, траханному Богу. А я лучше захлебнусь своей кровью, чем откажусь о т Бриши.
- Как! Как ты разговариваешь с великим ханом всей Индии, убогий раб! Ты будешь делать только то, что я захочу!
Мускулистые руки Стива уверенно схватились за белую, тонкую шею Мэнсона. – Откажись от своих слов и молись своему повелителю, дрянная, безмозглая овца!
- Нет, – принц, своим одним подбитым глазом уверенно смотрел на хана.
Хан завопил в припадке бешенства, он уже забыл о том, что его божественной особе не полагается избивать какого-то заключенного и пачкать руки в крови, Стив забыл обо всем и с наслаждением душил Мэнсона, пока у того не побагровело лицо, и не вздулись вены на шее. Потом хан начал безжалостно лупить израненное, кровоточащее тело Мириама, а охранники держали преступника за руки, добавляя удары по бокам. Каким-то чудом, но Мэнсон еще оставался в сознании и он собрал все остатки силы и воли, чтобы не кричать от боли. Ему казалось, что он превратился в огромную, ноющую рану, которую беспощадно режут, бьют, разрывают. Ощущения такие, словно тебя поливают кипятком. Жуткая боль во всем теле…хуже, чем ломка. Со своей жизнью Мириам заранее распрощался, даже без слез. Вот только жаль, что он Бришу больше не увидит. Но это даже к лучшему, так как сейчас он не видит рожу этого разъяренного быка…Бришенька…любимый…
Эйа рвал от отчаяния на себе волосы и кусал локти. Мириам умирает, а он сидит в этой дыре! Бри страшно завопил от горя так, что стража вздрогнула от леденящего душу, ненормального крика.
- Мэ-э-э-э-э-эн-н-нсо-о-о-он! - Энлиль ухватился за железные нары и бился головой об каменный пол, не жалея лица. Тут один из охранников подошел к нему и поднял с земли, боясь, как бы королевская шлюха не убила себя в истерике. Его подняли, но Бриша падал снова, не держа равновесие, его трясла жуткая нервная дрожь, а глаза потеряли всякую связь с человеческими глазами. Но как в тумане, Брай узнал в одном из охранников того самого, который привез его в это проклятое место. Он вспомнил Твиджи. Бриша затравленно оглянулся по сторонам, но тут взгляд его остановился на ятагане, висящем в ножнах Твиджи. Энлиль умоляюще позвал охранника и безумно прошептал:
- Дай! Я убью себя! Пожалуйста!
- Нет. Хан повесит меня.
-Дай, прошу! Я не могу больше слышать, как они пытают того, кто мне так дорог! Или ты отдашь мне ятаган, или я разобью голову об стенку.
-Нет.
Бри судорожно вцепился в Твиджи и посмотрел ему в глаза.
- Я на коленях прошу. Умоляю, помоги мне!
Твиджи посмотрел на это перекошенное от боли лицо и заметил, как из уголков огромных, сумасшедших глаз катились слезы.
-Нет, я не могу, – охранник отвернулся. Его слабостью было то, что он не терпел слез провинившихся, поэтому или тут же пристреливал их или уходил, чтобы не видеть чужих страданий.
- Отдай! Ведь все равно хан выпотрошит тебя, как только расправиться с Мириамом, – Бри запнулся, но продолжил – ведь он не простит, что вы упустили меня. А я… я не дам ему убить Мэнсона. Я сам убью его, – еле слышно закончил Эйа, но Твиджи понял.
Он все понял. И подумал, что легче умереть от руки хана, чем сойти с ума, каждую ночь, вспоминая лицо этого изумительного парня. Твиджи оставил Бришу на полу и пошел к своему месту, где стоял другой охранник.
- Эй, посмотри! – позвал Твиг.
Стражник не успел произнести ни звука, как Твиджи снес ему пол головы. Бриша подскочил к двери. Твиг, стараясь не смотреть на Энлиля, отдал ему ятаган.
- Спасибо, друг! – горячо пролепетал Бри, и, спрятав руки за спину, пошел в комнату, где пытали Мэнсона.
«Жаль, если ты умрешь таким молодым, детка» - печально подумал Твиджи, смотря ему вслед.
[На этом моменте я должна прерваться. Эта история произошла очень давно и свидетели тех событий или умерли странной смертью или исчезли при невыясненных обстоятельствах, поэтому существует два различных варианта продолжения рассказа. До сих пор ученым не удалось выяснить, какой из этих вариантов соответствует истине. Было бы нечестно с моей стороны умолчать об этом, и я решила предоставить вам оба варианта, для составления полной картины происшедшего. Возможно, такая раздвоенность свидетельствуем об умственном помешательстве и рассказчика и действующих лиц, тут уже решать Вам. И самое главное. Предупреждаю (поздновато, правда) во имя избежания печальных последствий и душевных травм: людям, с неустойчивой психикой, нездоровым воображением, а также особам впечатлительным, нежным, больным, паралитичным, припадочным и истеричным, убедительная просьба, второй вариант истории Не читать. Спасибо за внимание.]
Вариант I.
Бриша вошел в камеру как можно тише, крепко держа в руках ятаган. Охранники, заметно косоватые и обделенные природой, были увлечены процессом и даже не заметили постороннего. Но Мириам увидел, точнее просто почувствовал Бришу (легендарные духи), так как явно попытался вымолвить что-то язвительное, перед тем как откинуться на тот свет. Но Стив не дал Мэнсону даже языком пошевелить, наотмашь ударив по опухшим, кровавым губам.
- Здесь говорю только я!
Но Мэнсон не замолчал и, слегка шепелявя, удивляясь себе, произнес:
- Конечно, ведь часто идиоты и… - он закашлялся – и…умственно отсталые разговаривают сами с собой.
-Что? Ты еще живой? – Стив достал палаш и рукояткой вдарил по остаткам ребер Мириама.
Бриша с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть. Голова Мэнсона на несколько минут безвольно упала на грудь, но потом он медленно, так как каждое движение давалось ему с трудом, поднял голову и плюнул хану прямо в глаз смесью из крови и слюней. Тут Бриша решился.
- Смерть, это всего лишь другой стиль жизни, Стивен!
Не успел хан обернуться, как Энлиль опустил ятаган прямо на голову Стива. Острый металл покорно рассек тело хана вплоть до десятого позвонка. Гнев и страх – дикая смесь, в другой момент Бри бы подох от одного вида вываливающихся из черепа мозгов, которые жутко растекаются по полу и целого моря крови. Но сейчас, Эйа твердой рукой, несмотря на свое женоподобное телосложение, снес одному палачу-охраннику половину черепушки, а другому вонзил ятаган в грудь. Не теряя ни секунды, Бриша потащил по полу еле живого Мэнсона. Пройдя через какой-то коридор, Энлиль оказался в чудесном, благоухающем саду. Но проблема в том, что Бри было абсолютно начихать на дивную красоту деревьев и цветов, потому что, во-первых, он только что разрубил на пополам великого индийского хана, во-вторых, потому что у Мириам наблюдались явные проблемы со здоровьем, чтобы самостоятельно бежать, даже неизвестно было, выживет он до конца истории или нет, а в-третьих, он совершенно не знал, что делать со всей этой хренью. Оглядевшись по сторонам, Бриша заметил что-то большое, с разноцветными перьями, но без головы… «Уж не черти ли это крадутся ко мне? Или я просто тронулся…». Но тут до Энлиля с трудом дошло, что это всего лишь жирные, редкой породы, королевские страусы. Могу сказать, теперь будет страдать не только Бришаня, страусам тоже достанется. Эйа, с усилием схватив Мириама за волосы (вот он, талант любви!), потянул его к шикарным птицам. Ловко выдернув две страусиные головы из песка, Бри крепко их ругнул, чтоб не дергались. К одной пташке, весом, наверное, в пятьдесят кг, Эйа привязал кусками собственного одеяния Мэнсона, а на другого страуса вскарабкался сам. Бриша не знал такой команды, чтобы заставить страусов бежать, поэтому отчетливо заорал:
- Пошла в задницу, блядская, переросшая курица!
И как ни странно, но страусы двинулись с места, даже…эмм…поскакали. Когда они отъехали на приличное расстояние от злополучного города, Бришка немного приостановился, чтобы поправить Мириама, который от страусиной езды слегка отключился, и его голова практически целовалось с песком. Взглянув на обезображенное, но родное лицо Мэнсона Брай вздохнул. «Нас двое, мы любим друг друга и… мы на страусах!». Так они ехали в сторону восхода солнца, в сторону восхода их любви…(оставляя след…нет, не крови и спермы, и не хлебных крошек, а просто след из ярких, роскошных, страусиных перьев).

Вариант II.
Бриша вошел в камеру, как можно тише, но от увиденного слабо вскрикнул. Лицо и все тело Мэнсона было настолько изуродовано, что Бри почувствовал, как сознание покидает его. Но удержался на ногах. Мириам в эту минуту был похож на Иисуса. Святой мученик. Если бы охранники не держали его, то Иоджана рухнул бы на пол. Все его тело украшали страшного размера синяки и кровоподтеки. Из уголка разбитого рта тонкой, бордовой струйкой текла кровь. Одежда Мэнсона была изодрана и пропитана липкой кровью. Невозможно было угадать выражение лица Мириама, страшная мука или бешеная ярость тревожили его, так как все личико было отвратительным месивом из кожи и крови, поэтому что-либо различить казалось невозможным. (Так посмотришь и выведешь простую истину: не трахайте чужих парней).
Стив резко обернулся:
- А это ты, продажная девка! Ну, иди же, потаскуха, посмотри, как я убью твоего любовничка! – Хан давно ждал смерти Мэнсона, достаточно поиздевавшись над его внешностью и внутренностями. Он величественно вытащил красивейший палаш.
Тут Мириам приподнял голову, и Брише показалось, что он дьявольски усмехнулся своим разбитым ртом. Стив замахнулся, но в это мгновение, Бриша, кинулся к Мириаму и прижался к его умирающей груди, целуя его окровавленные губы… Хан не успел отвести удар, не смог остановиться, слишком сильно он хотел убить… Со страшным звуком голова Бриши отлетела и покатилась по грязному мрамору…Бри заслонил собой Мэнсона. Он умер рядом с тем, кого больше всего любил…больше жизни…умер быстро…умер влюбленным. Сквозь красную пелену Мириам тяжело посмотрел на обезглавленное тело, все еще прижимавшееся к нему. «Он мертв, значит я тоже мертв» - пронеслось в голове Мэнсона. Через несколько секунд у принца Мириама Иоджаны Мэнсон остановилось сердце.
Хан смотрел на то, что он наделал, не веря своим глазам. Голова лежит там, а тело здесь. Стив поднял отрубленную голову аккуратно и нежно, потом взял на руки тело и все соединил. Охрана в испуге молчала, отпустив мертвого принца, но, боясь пошевельнуться. Стивен посмотрел в лицо Бриши. Прелестные глаза будто говорили: «Зачем ты убил меня? Зачем? Зачем??? Все равно, знай, что я даже теперь красив и даже теперь не твой. Я свободен и я по-прежнему влюблен. Навечно.» Стиву казалось, что Бришенька вот-вот очнется и заговорит. Но его слегка открытый рот, еще хранивший на себе последний поцелуй, словно принял обет молчания.
- Ну, же, Бри, милый, отругай меня, издевайся надо мной, делай что хочешь! Пожалуйста, очнись, ведь так же не бывает! Я не хотел…Ты у меня один! Один, любимый! Почему, почему ты? – Стив крепко сжал еще теплую руку Эйа.
- Я тебя утомил? Прости, что заставил спать на жесткой кровати…больше такого не будет. Я знаю, что ты достоин настоящего царского ложа. Ну что же ты сейчас уснул! Бришенька, Бриша, мы даже не успели обвенчаться, скорей, пойдем, вставай, ты можешь! – Стив дергал, целовал, умолял, теребил бездыханного Энлиля. Но мертвецы еще не научились ходить и говорить. Тем более такие великолепные, божественной красоты мертвецы. Тогда Стивен поднял голову и тело Бриши и сам понес его к церкви. Прохожие останавливались и в страхе отступали от хана, боясь его гнева. Стив шел прямо, уверенно, прижав к себе кровоточащие части возлюбленного. Вскоре он добрался до старой, величественной церкви и зашел в темную, дышащую стариной колокольню. Народ столпился около дверей храма. Хан упорно поднимался по полуразрушенным ступенькам, напевая колыбельную, пока он не оказался на самой вершине колокольни. Тогда Стивен положил Бришу на скамью, поцеловал его чудесные глаза, милый, знакомый до боли рот, посмотрел на него и попытался тщательно запомнить каждую черточку его прекрасного лица. Потом Стив подошел к карнизу и глянул вниз. Пятидесяти метровая высота. «Там…Там, Бриша мы обязательно встретимся…Там я буду любить тебя…Там мы будем целовать друг друга и держаться за руки…Там мы будем вместе…Да…». И он спокойно шагнул вперед, зная, что даже великие ханы не могут ходить по воздуху…он шагнул в никуда…

29.05.03 – 6.08.03